А может быть, вы и переночуете в вашей собственной комнате?
Мы всегда зовем ее вашей.
Я ответил, что ночевать не могу, так как обещал бабушке вернуться к ночи, а целый день проведу с ними с превеликим удовольствием.
— Я на некоторое время должна вас оставить, — сказала Агнесса, — но в вашем распоряжении, Тротвуд, старые ваши друзья: книги и фортепиано.
— Даже цветы прежние! — воскликнул я. — Во всяком случае, такие же, как прежде!
— Во время вашего отсутствия, — сказала с улыбкой Агнесса, — мне доставляло большое — удовольствие приводить все в доме в тот самый вид, в каком он был в годы нашего детства.
Ведь, по-моему, тогда мы были очень счастливы с вами!
— Еще как счастливы! — воскликнул я.
— И всякая вещица, напоминавшая мне о моем братце, была для меня приятным компаньоном, — весело прибавила Агнесса, глядя на меня своими милыми глазами.
— Даже это, — указала она на корзиночку, наполненную ключами, висевшую у ее пояса, — даже это напоминало мне своим звяканьем наше доброе старое время.
Она еще раз улыбнулась и вышла в ту же дверь, в которую вошла.
Теперь мне надо было благоговейно хранить ее сестрину привязанность.
Это все, что мне оставалось и было драгоценно.
Если б я поколебал ее дружеское доверие, вошедшее в привычку, все могло погибнуть навсегда и безвозвратно.
Я прекрасно сознавал это, и чем сильнее я любил Агнессу, тем больше надо было не забывать об этом.
Я пошел пройтись по улицам. Когда я увидел мясника (теперь он был констеблем) и атрибут его служебного положения — дубинку, висевшую тут же, мне захотелось побывать на том месте, где некогда происходил наш с ним поединок. Очутившись здесь, я предался воспоминаниям о мисс Шеферд, о старшей мисс Ларкинс, о всех этих пустых увлечениях того времени, неизменно кончавшихся разочарованиями.
Из всего этого для меня продолжала существовать одна Агнесса, и она, бывшая всегда для меня лучезарной звездой, теперь сияла еще выше, еще ярче…
Вернувшись, я застал дома мистера Уикфильда; он уже пришел из своего сада, находящегося милях в двух от города, где он почти ежедневно работал.
Я нашел его именно таким, каким мне его описывала бабушка.
Он казался лишь тенью своего великолепного портрета, висевшего на стене. Обедали мы в обществе пяти-шести девочек, учениц Агнессы.
Мир и спокойствие, издавна неразрывно связанные в моей памяти с этим домом, теперь снова воцарились в нем.
Так как после обеда мистер Уикфильд не пил вина, а я также от него отказался, то мы с ним тотчас же поднялись в гостиную. Здесь Агнесса и ее маленькие воспитанницы работали, пели и играли.
После чая девочки ушли спать, а мы, оставшись втроем, заговорили о минувших днях.
— Я о многом в прошлом могу очень пожалеть, во многом могу горько раскаиваться, — сказал мистер Уикфильд, качая седой головой. — Вам хорошо это известно, Тротвуд.
Но, представьте, если бы даже я был в силах, то ничего не вычеркнул бы из того, что было.
Я легко мог этому поверить, видя подле него лицо его дочери.
— Зачеркивая свое печальное прошлое, — продолжал мистер Уикфильд, — я должен был бы вместе с тем вычеркнуть терпение, преданность, верность, дочернюю любовь, а сделать это я не хотел бы даже такою ценой.
— Понимаю вас, сэр, — тихо промолвил я.
— И теперь и всегда я с благоговением отношусь и относился к вашим отцовским чувствам.
— Но никто не знает, даже и вы, Тротвуд, — горячо прибавил он, — что только сделала, что вытерпела, какую тяжелую борьбу вынесла она, дорогая моя Агнесса!
Желая заставить отца замолчать, Агнесса с умоляющим видом положила руку ему на плечо и была очень бледна при этом.
— Ну, хорошо, хорошо, — проговорил со вздохом мистер Уикфильд, отказываясь, как мне показалось тогда, от намерения рассказать о тех тяжелых переживаниях дочери, которые могли иметь отношение к тому, на что намекала бабушка.
— Я ведь вам, Тротвуд, никогда не рассказывал о матери Агнессы.
Быть может, вы слыхали о ней от кого-нибудь другого?
— Нет, сэр.
— Рассказ будет недолог, хотя выстрадано было много.
Она вышла за меня замуж против воли отца, и тот отрекся от нее.
Ожидая появления Агнессы, она молила его о прощении.
Но это был человек очень суровый, а мать ее давно умерла, и он оттолкнул ее, разбил ей сердце.
Агнесса тут оперлась на плечо отца и обняла его за шею.
— У нее было кроткое, любящее сердце, — продолжал мистер Уикфильд, — и оно было разбито.
Я знал, как оно нежно… кто мог знать это лучше меня?
Она горячо любила меня, но счастлива никогда не была.
Втайне изнывала она под гнётом горя. И вот, когда отец в последний раз оттолкнул ее, — много раз она молила его, — бедняжка, будучи слабого здоровья и постоянно в подавленном состоянии духа, зачахла и умерла.
Она оставила мне двухнедельную Агнессу и седые волосы, которые, помните, вы видели у меня, впервые появившись у нас.
— Тут он поцеловал Агнессу.
— Любовь к дорогой крошке у меня была нездоровая, да и вся моя душа была больна.
Но об этом я не стану распространяться: ведь я не о себе хотел говорить, а о ее матери и о ней самой.
Какова вообще Агнесса, мне излишне говорить, но я всегда находил, что на ее характере отразилась грустная история ее матери. Именно это я и хотел сказать вам сегодня, когда мы снова втроем — после таких больших перемен… Ну, я кончил.
Агнесса поднялась и, тихонько подойдя к фортепиано, сыграла нам несколько пьес, которые не раз, бывало, мы слушали в этой самой гостиной.