Однако эти рыдания пробудили во мне тень надежды.
Они почему-то ассоциировались с той грустной улыбкой, не раз подмеченной мной на лице Агнессы, и вызвали в моей душе скорее надежду, чем страх или огорчение.
— Агнесса!
Сестрица!
Любимая моя!
Что я наделал!
— Дайте мне выйти отсюда, Тротвуд… Мне что-то нехорошо… Я сама не своя… Потом как-нибудь поговорю с вами… в другой раз… Напишу вам.
А сейчас не говорите со мной, не говорите!..
— Агнесса, мне невозможно видеть вас в таком состоянии и знать, что я виновен в этом.
Дорогая моя девочка, самая дорогая на свете, если вы несчастливы, поделитесь со мной своим горем.
Если вы нуждаетесь в помощи или совете, разрешите мне попытаться быть вам полезным.
Если у вас на сердце тяжело, позвольте мне облегчить это!
Ведь для кого же теперь я живу, Агнесса, как не для вас?
— О, сжальтесь надо мной!..
Я сама не своя… В другой раз… — Вот все, что я мог разобрать из ее ответа.
«Что это — ошибка, самомнение? — пронеслось в моей голове.
— Или в самом деле проблеск надежды на то, о чем я и не смел даже и мечтать?» И я снова заговорил:
— Нет, я должен вам все сказать.
Я не могу допустить, чтобы вы покинули меня.
Ради бога, Агнесса, после стольких лет дружбы, после всего, что они принесли нам, не будем обманывать друг друга!
Я должен высказать все чистосердечно!
Если у вас есть тень подозрения, что я могу завидовать тому счастью, которое вы кому-то дадите, и не буду в силах примириться с мыслью, что у вас есть более дорогой для вас избранник и защитник, что я не смогу радоваться вашему счастью, — бросьте эти мысли: я не заслужил этого.
Поверьте, Агнесса, не совсем напрасно я так много выстрадал, и не пропали даром ваши уроки.
В любви моей к вам нет ни капли эгоизма!
Теперь она уже успокоилась.
Немного погодя она повернула ко мне свое побледневшее лицо и сказала прерывающимся, но ясным голосом.
— Я не сомневаюсь, Тротвуд, в вашей чистой, искренней дружбе, и вот она-то и заставляет меня откровенно сказать вам, что вы ошибаетесь.
Когда в минувшие годы я нуждалась подчас в помощи и совете, я не оставалась без них.
Порой я чувствовала себя несчастной, но это уже позади.
На сердце у меня бывало тяжело, теперь же стало легче.
Если же у меня и есть тайна, то она не нова и не та, которую вы предполагаете.
Я не могу ни открыть ее, ни поделиться ею.
Тайна эта всегда была только моей и должна остаться моей.
— Агнесса!
Погодите!
Еще один миг!..
Она хотела уйти, но я удержал ее, обнял за талию.
Ее фраза: «Эта тайна не нова», вихрем заставила кружиться в голове моей новые мысли, новые надежды, и мне казалось, что вся жизнь моя озарилась новым светом.
— Агнесса, дорогая моя, любимая!
Когда сегодня я явился сюда, то был уверен, что никакая сила не может вырвать у меня это признание.
Я думал, что тайну свою я буду носить в сердце до тех пор, пока мы с вами не состаримся.
Но вдруг, Агнесса, у меня мелькнула надежда, что, быть может, когда-нибудь я смогу назвать вас не сестрой, а именем, в тысячу раз более дорогим!
Слезы заструились по ее щекам. Но это не были прежние слезы, в них засияло для меня еще больше надежды.
— Агнесса!
Звезда моя путеводная!
Если бы вы, когда мы с вами росли здесь вместе, больше думали о себе и меньше обо мне, то никогда мое мальчишеское воображение не отвлекло бы меня от вас!
Но вы всегда казались мне на такой высоте, вы так охотно выслушивали рассказы о моих детских увлечениях и разочарованиях, что я как-то незаметно привык смотреть на вас, как на дорогую сестру. Вот причина, почему та любовь, которую я всегда чувствовал к вам, была временно как бы заглушена…
Она продолжала плакать, но это были не горькие слезы печали, а радостные, сладкие слезы.
И я обнимал ее так, как никогда не обнимал и никогда не мечтал, что могу обнимать.
— Когда я любил Дору, и нежно любил, — вы, Агнесса, это знаете… — начал я.