Бабушка удовлетворена: она теперь крестная мать настоящей, живой Бетси Тротвуд, и Дора, следующая дочь за нею, уверяет, что бабушка слишком балует ее…
А что топорщится в кармане моей Пиготти?
— Это не что иное, как книга о крокодилах! Она теперь в довольно жалком виде, многие листы ее изорваны и истрепаны, но Пиготти показывает ее моим детям, как драгоценную реликвию.
И мне так странно видеть перед собой свое собственное детское личико, выглядывающее из-за книги о крокодилах. Оно напоминает мне моего старого знакомого — Брукса из Шеффильда.
Вот в летние каникулы я вижу среди своих мальчиков старичка. Он делает для них огромный змей и, запуская его, глядит в небо в неописуемом восторге.
При встрече со мной старичок радостно здоровается и, многозначительно подмигивая и кивая головой, говорит:
— Тротвуд, вам приятно будет узнать, что я решил теперь кончить свои мемуары, а также то, сэр, что ваша бабушка — самая замечательная женщина на свете.
А кто эта сгорбленная дама, опирающаяся на палку? Я вижу на ее лице, на котором душевное расстройство наложило печать слабоумия, следы былой красоты и гордости.
Дама сидит в саду, и рядом с ней сухая, увядшая брюнетка с белым шрамом на губе.
Послушаем, о чем они говорят.
— Роза, я забыла имя этого джентльмена.
Роза наклоняется к ней и говорит:
— Мистер Копперфильд.
— Я рада видеть вас, сэр, — обращается ко мне дама, — но мне очень грустно видеть вас в трауре.
Надеюсь, время залечит ваши раны.
Ее спутница с раздражением объясняет ей, что я вовсе не в трауре, и вообще старается вразумить ее.
— Видели ли вы, сэр, моего сына? — спрашивает меня старая дама.
— Примирились ли вы с ним?
Она пристально смотрит на меня, хватается рукой за голову и начинает стонать.
Вдруг она кричит страшным голосом: — Роза, сюда! Ко мне!
Он умер!
Роза бросается перед нею на колени и то ласкает ее, то бранит, то уверяет, что любила ее сына гораздо больше ее самой, то убаюкивает ее на своей груди, словно больного ребенка.
Вот в таком состоянии я их оставляю и в таком же самом нахожу их всегда. Так из года в год эти две женщины влачат свое существование.
Какой это корабль приплыл из Индии, и кто эта английская леди, вышедшая замуж за старого, ворчливого, богатого, как Крез, шотландца с отвислыми ушами?
Неужели это Джулия Мильс?
Да, это она, сварливая и нарядная. При ней состоит негр, подающий ей визитные карточки и письма на золотом подносе, и краснокожая служанка в белом полотняном платье и ярком платочке на голове, приносящая ей второй завтрак в туалетную комнату.
Но Джулия теперь уже не ведет дневника и никогда не поет «похоронной песни любви». Она вечно ссорится со своим старым шотландским Крезом, похожим на желтого медведя с выдубленной шкурой.
Джулия погрязла по горло в деньгах и ни о чем другом не говорит и не думает.
Признаться, она больше мне правилась, когда пребывала и пустыне Сахаре.
Но, быть может, теперь-то и расстилается вокруг нее пустыня Сахара?
Ведь, несмотря на то, что Джулия живет в роскошном доме, у нее огромное знакомство, она задает ежедневно роскошные обеды, я не вижу подле нее ни единого зеленеющего побега, ничего, что со временем могло бы расцвести и принести плоды.
Вокруг нее я вижу только то, что Джулия называет «обществом». Среди него замечаю я и Джека Мелдона. Он до сих пор занимает место, купленное для него доктором Стронгом, что, однако, не мешает ему насмехаться над облагодетельствовавшей его рукой и, говоря со мной о докторе Стронге, называть его «очаровательной древностью».
Если вы, Джулия, называете подобных пустых джентльменов и леди «обществом», а отличительной чертой этого общества является самое холодное равнодушие ко всему, что может двигать вперед или назад человечество, то, должно быть, мы с вами заблудились в этой самой Сахаре, и лучше было бы нам выбраться из нее.
А вот и сам доктор Стронг, с которым мы попрежнему друзья. Он продолжает трудиться над своим греческим словарем (как будто уже добрался до буквы «Д») и наслаждается с любимой женой безоблачным семейным счастьем.
С ними живет Старый Полководец, но он значительно понизил свой тон и далеко не пользуется тем влиянием, каким пользовался в былые дни.
Наконец, я дошел до моего доброго старого друга Трэдльса. Он работает с деловым видом в своей конторе в Темпле. Волосы его (те, что еще не вылезли) торчат еще упрямее на голове благодаря постоянному трению об адвокатский парик.
Письменный его стол завален грудами деловых бумаг. И, глядя на них, я говорю:
— Если бы Софи попрежнему служила вам секретарем, у нее не было бы недостатка в работе.
— Ваша правда, дорогой Копперфильд.
А все-таки было чудесное время, когда мы жили с ней на адвокатском подворье!
Не так ли?
— Это в те времена, когда Софи предсказывала вам, что вы будете судьей? — отозвался я.
— Но тогда в городе еще не поговаривали об этом, как теперь.
— Во всяком случае, — сказал Трэдльс, — если когда нибудь я стану судьей…
— Да ведь вы прекрасно знаете, что будете им.
— Ну, так когда я стану судьей, Копперфильд, я всегда буду рассказывать, как Софи исполняла у меня обязанности секретаря!
Вот мы выходим с Трэдльсом под руку из его конторы.
Я иду к нему на праздничный обед по случаю дня рождении Софи. Дорогой мой старый друг рассказывает мне о своих удачах.
— Знаете, дорогой Копперфильд, мне посчастливилось выполнить свое заветное желание: его преподобию отцу Горацию назначена пожизненная пенсия в четыреста пятьдесят фунтов стерлингов в год. Наши оба сына получают наилучшее образование: они прекрасно учатся и отлично ведут себя. Три сестры Софи очень недурно вышли замуж. Три живут с нами. Остальные три после смерти миссис Крюлер ведут хозяйство в доме отца. Все девочки счастливы.
— За исключением… — намекаю я.