Но Пегготи захохотала еще громче, а когда мать попыталась сдернуть передник, она плотно закуталась в него, и голова ее очутилась как будто в мешке.
– Что вы делаете, глупое вы создание? – смеясь, осведомилась моя мать.
– Ох, пропади он пропадом! – воскликнула Пегготи. – Он хочет на мне жениться.
– Для вас это была бы очень хорошая партия, – сказала мать.
– Ох, уж и не знаю! – отозвалась Пегготи. – Не просите меня!
Я бы за него не пошла, будь он весь из золота.
Да и ни за кого бы не пошла.
– Так почему же вы ему этого не скажете, смешная вы женщина? – спросила мать.
– Да как же ему сказать? – возразила Пегготи, выглядывая из-под передника. – Он со мной и словечком об этом не обмолвился.
Уж он-то знает!
Посмей он только заикнуться, я бы влепила ему пощечину.
У самой Пегготи щеки были такие красные, каких я никогда еще не видывал ни у нее, ни у кого бы то ни было другого; но она снова прикрыла их на несколько мгновений, потому что снова разразилась неудержимым смехом, а после двух-трех таких приступов опять принялась за обед.
Я заметил, что моя мать стала более серьезной и задумчивой, хотя она и улыбнулась, когда Пегготи посмотрела на нее.
Я сразу увидел, что она изменилась.
Она по-прежнему была очень хорошенькой, но казалась озабоченной и слишком слабой, а рука у нее была такая тонкая и белая, почти прозрачная.
Но сейчас я имею в виду другую перемену: изменилась ее манера держать себя, в ней чувствовалось какое-то беспокойство, какая-то тревога.
Наконец она протянула руку и, ласково коснувшись руки своей старой служанки, сказала:
– Пегготи, милая, вы не собираетесь замуж?
– Это я-то, сударыня? – вздрогнув, отвечала Пегготи. – Нет, господь с вами!
– Еще не собираетесь сейчас? – мягко спросила моя мать.
– Никогда! – воскликнула Пегготи.
Моя мать взяла ее за руку и сказала:
– Не покидайте меня, Пегготи.
Останьтесь со мной.
Теперь, может быть, уже недолго ждать.
Что бы я без вас делала?
– Это я-то вас покину, мое сокровище? – вскрикнула Пегготи. – Да ни за какие блага в мире!
И как это пришла такая мысль в вашу глупенькую головку? Дело в том, что Пегготи издавна привыкла говорить иной раз с моей матерью, как с ребенком.
Моя мать только поблагодарила ее в ответ, а Пегготи, по своему обыкновению, продолжала не переводя духа:
– Это я-то вас покину?
Как бы не так!
Пегготи от вас уйдет?
Хотела б я изловить ее на этом деле!
Нет, нет, нет! – воскликнула Пегготи, качая головой и складывая руки. – Уж она-то не уйдет, дорогая моя!
Правда, есть такие кошки, которые были бы очень довольны, если бы она ушла, но этого удовольствия они не получат.
Пусть себе шипят!
Я останусь с вами, пока не превращусь в сердитую, сварливую старуху.
А когда я буду глухой, и хромой, и слепой и шамкать начну, потому что все зубы растеряю, и вовсе уже ни на что не буду годна, даже на то, чтобы придираться ко мне, тогда я пойду к моему Дэви и попрошу его принять меня.
– А я, Пегготи, буду рад тебе и приму тебя как королеву, – заявил я.
– Да благословит бог ваше доброе сердечко! – воскликнула Пегготи. – Я знаю, что вы меня примете!
И она поцеловала меня, заранее благодаря за радушный прием.
Потом она снова закрыла голову передником и еще раз посмеялась над мистером Баркисом.
Потом она вынула младенца из колыбельки и стала нянчиться с ним.
Потом убрала со стола, потом пришла уже в другом чепце и со своей рабочей шкатулкой, сантиметром и огарком восковой свечи – точь-в-точь как в былые времена.
Мы расположились у камина и чудесно беседовали.
Я рассказал им о том, какой жестокий учитель мистер Крикл, а они очень жалели меня.
Рассказал я и о том, какой превосходный человек Стирфорт и как он мне покровительствует, а Пегготи объявила, что готова пройти пешком двадцать миль, только бы поглядеть на него.
Я взял на руки малютку, когда он проснулся, и нежно баюкал его.
Когда он опять заснул, я, по старой своей привычке, от которой давно уже отвык, примостился около матери, обнял ее, прижался румяной щекой к ее плечу и снова почувствовал, что ее прекрасные волосы осеняют меня – словно ангельское крыло, как думал я в былые времена, – какое это было для меня счастье!
Когда я так сидел подле нее, смотрел на огонь и мне мерещились призрачные картины в раскаленных углях, я почти верил, что никогда не уезжал отсюда, что мистер и мисс Мэрдстон были такими же призраками, которые исчезнут вместе с угасающим огнем, и что нет в моих воспоминаниях ничего истинного, кроме моей матери, Пегготи и меня.