Я тоже страдал.
Я вальсирую со старшей мисс Ларкинс!
Не знаю, где я вальсирую, долго ли и кто вокруг нас.
Знаю только, что плыву в эфире с голубым ангелом, пребывая в блаженном экстазе, и вот я уже сижу с нею вдвоем на диване в маленькой комнате.
Она восторгается цветком (розовая японская камелия, цена полкроны) в моей петлице.
Я преподношу ей цветок и говорю:
– Я требую за него бесконечно много, мисс Ларкинс.
– Неужели?
Что же именно? – спрашивает мисс Ларкинс.
– Один из ваших цветов, чтобы я мог беречь его, как скряга – свое золото.
– Вы храбрый мальчик, – говорит мисс Ларкинс, – Пожалуйста.
Она без малейших признаков неудовольствия подает мне цветок, а я прижимаю его к губам, а потом к сердцу.
Мисс Ларкинс, смеясь, берет меня под руку и говорит:
– А теперь отведите меня к капитану Бэйли.
Я поглощен мыслями об этом восхитительном разговоре и о вальсе, когда она снова подходит ко мне под руку с некрасивым пожилым джентльменом, который весь вечер играл в вист, и говорит:
– А вот и мой храбрый друг.
Мистер Честл хочет познакомиться с вами, мистер Копперфилд.
Я сразу соображаю, что это друг семьи, и чувствую себя весьма польщенным.
– Я восхищаюсь вашим вкусом, сэр, – говорит этот джентльмен. – Он делает вам честь.
Вряд ли вы особенно интересуетесь хмелем, – я, видите ли, занимаюсь разведением хмеля, – но, может быть, вам случится побывать в наших краях, близ Эшфорда, мы будем очень рады, если вы заедете к нам и погостите у нас, сколько вам вздумается.
Я горячо благодарю мистера Честла и жму ему руку.
Мне кажется, я пребываю в блаженном сне.
Снова я вальсирую со старшей мисс Ларкинс.
Она говорит, что я так хорошо вальсирую!
Домой я ухожу, охваченный невыразимым восторгом, и мысленно вальсирую всю ночь напролет, обвивая рукой голубую талию моего драгоценного божества.
В течение нескольких дней я погружен в упоительные мечты, но больше я не встречаю ее на улице и не застаю дома, когда прихожу с визитом.
Я разочарован, но черпаю некоторое утешение в священном залоге – увядшем цветке.
– Тротвуд, как вы думаете, кто выходит завтра замуж? – говорит однажды после обеда Агнес. – Та, которой вы восхищаетесь.
– Неужели вы, Агнес?
– Я! – Она поднимает веселое личико над нотами, которые переписывает. – Слышите, папа, что он говорит?.. Старшая мисс Ларкинс.
– За… За капитана Бэйли? – едва хватает у меня сил спросить.
– Нет, не за капитана.
За мистера Честла, хмелевода.
Недели две я страшно удручен.
Я снимаю кольцо с мизинца, ношу самый плохой костюм, не прибегаю больше к медвежьему жиру и часто проливаю слезы над увядшим цветком бывшей мисс Ларкинс.
Но в конце концов мне начинает надоедать такая жизнь, и, получив новый вызов от мясника, я выбрасываю цветок, выхожу на бой с мясником и одерживаю славную победу.
Эта победа, кольцо, вновь надетое на палец, и умеренное употребление медвежьего жира – вот последние вехи, какие я могу различить теперь на моем пути к семнадцатилетию.
Глава XIX
Я озираюсь вокруг и делаю открытие
Трудно сказать, радовался ли я в глубине души, или печалился, когда закончилось мое пребывание в школе и пришло время расстаться с доктором Стронгом.
Мне было очень хорошо у него, я полюбил доктора и в нашем маленьком мирке завоевал уважение и занял почетное место.
Вот почему мне было тяжело уезжать, но по другим причинам, которые нельзя назвать основательными, я был рад отъезду.
Меня обольщали туманные мечты о самостоятельности, мечты о значительности молодого человека, действующего самостоятельно, о том, что этот восхитительный молодой человек увидит и совершит нечто чудесное, и о чудесном впечатлении, которое он, безусловно, произведет на общество.
Эти химерические мечты так сильно овладели моим мальчишеским воображением, что, как мне кажется ныне, я покидал школу без того сожаления, какого можно было ожидать.
Эта разлука не произвела на меня такого впечатления, как другие разлуки.
Тщетно пытаюсь я восстановить в памяти, что я чувствовал в связи с ней и какие события ее сопровождали, но она не играет в моих воспоминаниях знаменательной роли, вероятно, открывающаяся перспектива приводила меня в замешательство.
Мне казалось тогда, что детские мои испытания стоят немного либо совсем ничего, а жизнь была подобна огромной книге волшебных сказок, которую я вот-вот раскрою и начну читать.
Мы с бабушкой часто и серьезно обсуждали вопрос о том, какой род деятельности я должен избрать.
Год, если не больше, я пытался найти удовлетворительный ответ на вопрос, часто ею задаваемый:
«Кем ты хочешь стать?» – но не мог обнаружить у себя ни к чему особой склонности.