Но наконец дело было сделано, и исхудавший, заляпанный кровью дикарь, которого мы знали как уголовного инспектора Джона Веймаута, лежал на кушетке в своей собственной гостиной.
Я был изумлен гением адского доктора, который одним уколом иглы превратил доброго и смелого человека в подобие зверя.
Найланд Смит с еще более заострившимися чертами и лихорадочными от бессонницы глазами, все еще дрожа от огромного физического и нервного напряжения, повернулся к человеку, который, как я знал, был посыльным из Скотланд-Ярда.
— Ну? — гаркнул он.
— Он арестован, сэр, — отрапортовал детектив.
— Он содержится в его комнатах, согласно вашему приказу.
— Она все время спала? — спросил меня Смит. (Я только что вернулся из спальни наверху.) Я кивнул.
— Он безопасен, хотя бы на один-два часа? — Смит указал на лежавшего на кушетке Джона Веймаута.
— На восемь-десять часов, — мрачно ответил я.
— Тогда пошли.
Труды этой ночи еще далеко не завершены.
ГЛАВА XXX ПОЖАР
Потом у нас появились материалы, свидетельствующие, что бедный Веймаут жил дикарем, прячась в густых кустах на полосе земли, лежавшей между деревней и пригородным поселком на холме.
Он в буквальном смысле стал первобытным существом и даже поедал мелких животных, не брезгуя и воровством, как мы узнали, обнаружив его логово.
Он скрывался очень изобретательно, но перед нами прошли свидетели, видевшие его в сумерках и бежавшие от него, напуганные его видом.
Они так и не узнали, что источником их страхов был инспектор Джон Веймаут.
Мы, со своей стороны, тоже не смогли выяснить, как он спасся от смерти в водах Темзы и незамеченным пересек весь Лондон, но его странная привычка стучать в дверь собственного дома каждое утро строго в половине третьего (что-то вроде прояснения сознания, таинственным образом связанное со старыми привычками), относится к разряду симптомов, знакомых любому специалисту в области психиатрии.
Я возвращаюсь к той ночи, когда Смит разрешил загадку ночного стука.
Сев в машину, ожидавшую нас в конце деревни, мы помчались через опустевшие улицы в Нью-Инн-корт.
Я, человек, следовавший за Найландом Смитом через поражения и победы, знал, что этой ночью он превзошел самого себя и оправдал доверие, оказанное ему высшими государственными органами.
Нас впустил в неприбранную комнату, принадлежавшую исследователю, путешественнику и чудаку, полицейский в штатском.
Среди живописных и беспорядочных фрагментов всех веков, в огромном резном кресле перед высокой статуей Будды сидел человек в наручниках.
У него были снежно-белые волосы и борода, как у патриарха, его поза была исполнена величайшего достоинства.
Но выражение его лица было скрыто дымчатыми очками.
Пленника охраняли еще двое детективов.
— Мы арестовали профессора Дженифера Монда сразу, как он вошел, сэр, — отрапортовал сотрудник, открывший дверь.
— Он отказался давать показания.
Надеюсь, это не ошибка.
— Надеюсь, что нет, — отрубил Смит.
Он зашагал к арестованному, снедаемый лихорадочным возбуждением, и почти грубо сорвал бороду и седой парик, швырнул темные очки на пол, открыв высокий лоб и зеленые злобные глаза, впившиеся в него с выражением, которого я никогда не забуду.
Это был доктор Фу Манчи!
Наступило напряженное молчание, длившееся, казалось, один удар пульса.
Затем Смит спросил: — Что вы сделали с профессором Мондом?
Доктор Фу Манчи обнажил ровные бесцветные зубы в так хорошо знакомой мне единственной в своем роде дьявольской улыбке.
Он сидел невозмутимо, как если бы был судьей, а не скованным наручниками узником.
Нужно сказать правду и отдать ему справедливость — Фу Манчи был абсолютно бесстрашен.
— Его задержали в Китае, — ответил он плавным, свистящим тоном, — очень срочные дела.
Хорошо известные окружающим черты его характера, его нелюдимость сослужили мне здесь неплохую службу. Ее плоды вы пожинаете сейчас.
Я видел, что Смит не был готов к действию. Он стоял, дергая себя за мочку уха и переводя взгляд с бесстрастного китайца на удивленных детективов.
— Что мы должны делать, сэр? — спросил один из них.
— Оставьте меня и доктора Петри с арестованным, пока я не позову.
Все трое ушли.
Теперь я догадывался, что должно произойти.
— Вы можете вернуть Веймауту здоровье? — резко сказал Смит.
— Я не могу снасти вас от виселицы, да и, — его кулаки судорожно сжались, — не сделал бы этого, даже если бы мог, но…
Фу Манчи впился в него своими блестящими глазами.
— Все ясно, мистер Смит, — прервал он, — вы меня неправильно понимаете.
Я не хочу с вами спорить, но то, что я делаю по убеждению, и то, что сделал по необходимости, — разные вещи, как небо и земля.
Я нанес храброму инспектору Веймауту укол отравленной иглой с целью самозащиты, но я сожалею о его состоянии не меньше, чем вы.
Я уважаю таких людей.