В это мгновение я бы честно отдал половину всего, что имел, лишь бы не принимать решения, которое, как я знал, я должен принять.
В конце концов, какие у меня имелись доказательства, что она была добровольным сообщником Фу Манчи?
Более того, она принадлежала Востоку, и ее кодекс ценностей должен сильно отличаться от моего.
Как это ни противоречило западным представлениям, Найланд Смит уже сказал мне: он уверен, что она рабыня.
И оставалась еще одна причина, почему сама идея захватить ее и передать полиции внушала мне отвращение.
Ведь это было равносильно предательству!
Неужели я должен марать руки, занимаясь подобной работой?
Так, мне кажется, соблазн ее красоты спорил с моим чувством долга.
Пальцы с перстнями нервно сжимали мои плечи; ее стройное тело, дрожа, касалось моего. Она смотрела на меня, и вся ее душа светилась в ее глазах, полностью отдавшись отчаянной мольбе.
И тогда я вспомнил о судьбе человека, в чьей комнате мы находились.
— Вы завлекли Кэдби в лапы смерти, — сказал я и оттолкнул ее.
— Нет, нет, — закричала она как безумная, сжимая мои плечи.
— Нет, клянусь святым именем, нет!
Нет!
Я наблюдала за ним, шпионила — да!
Но поймите же — он погиб, потому что не хотел слушать предостережений.
Я не могла его спасти!
Ах, я не такая уж плохая.
Я расскажу вам все.
Я взяла его записную книжку, вырвала последние страницы и сожгла их.
Посмотрите! В камине!
Книга была слишком большая, чтобы ее можно было потихоньку унести.
Я приходила дважды и не могла найти ее.
Ну вот, теперь пустите меня?
— Если вы скажете мне, где и как схватить доктора Фу Манчи, — тогда да!
Ее руки бессильно упали, она отступила назад.
На ее лице появился ужас.
— Я не смею!
Я не смею!
— А если бы смели, сказали бы?
Она пристально смотрела на меня.
— Нет, если бы именно вы пошли искать его, — сказала она.
И при всем том, что я думал о ней и каким непреклонным слугой справедливости я хотел себя представить в собственных глазах, я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо, когда я услышал эти слова.
Она сжала мою руку.
— Вы могли бы спрятать меня от него, если бы я пришла к вам и рассказала все, что знаю?
— Власти…
— Ах!
— Выражение ее лица изменилось.
— Они могут отправить меня на дыбу, если захотят, о я никогда не скажу ни слова, ни единого словечка.
Она презрительно вскинула голову.
Затем ее гордый взгляд опять смягчился:
— Но я скажу вам.
Она подходила все ближе и ближе, пока не зашептала мне на ухо:
— Спрячьте меня от вашей полиции, от него, от всех, и я больше не буду его рабыней.
Мое сердце часто забилось.
Я не рассчитывал воевать с женщиной, и я не мог себе представить, что это окажется так тяжело.
Какое-то время я сознавал, что очарование ее личности и ее искусные мольбы и доводы опрокинули все мои резоны, сделали почти невозможной сдачу ее полиции.
Теперь я был обезоружен, но попал в затруднительное положение.
Что я должен делать?
Что я могу сделать?