— Слава Богу! — пробормотал я, и не могу не признать, что моя радость была несколько эгоистичной, потому что, очнувшись в полной темноте и одержимый безумным сном, который мне приснился, я узнал, что такое страх, поняв, что мне в одиночку, в цепях, придется иметь дело с самим ужасным китайским доктором.
Смит начал бессвязно бормотать.
— Оглушили мешком с песком!.. Осторожно, Петри!.. Он достал нас, наконец!.. О Боже!.. — Он с трудом поднялся на колени, ухватившись за мою руку.
— Ладно, старина, — сказал я.
— Мы оба живы!
Спасибо и на этом.
Наступила пауза, затем стон, а затем Смит сказал.
— Петри, я втянул тебя в это дело.
Боже, прости меня…
— Ну, ну, Смит, — медленно сказал я — Я не ребенок.
О том, что меня «втянули в это дело», даже и разговора быть не может.
Я здесь, и если от меня есть хоть какая-то польза, я рад, что я здесь.
Он сжал мою руку.
— Там были два китайца, в европейской одежде, — Господи, как у меня стучит в голове! — в той двери конторы.
Они оглушили нас, Петри, — подумай только! — средь бела дня, рядом со Стрэндом — главной улицей!
Нас затащили в машину — и дело сделано, я и опомниться не успел… — Его голос слабел.
— Боже, какой страшный удар!
— Почему нас пощадили, Смит?
Ты думаешь, он бережет нас, чтобы…
— Не думаю, Петри!
Если бы ты был в Китае, если бы видел то, что я видел…
В выложенном плитами коридоре послышались шаги.
Острый луч света лег на пол, осветив нас.
Мое сознание постепенно прояснялось.
В комнате чувствовался сырой запах подземелья.
Это был какой-то илистый скверный подвал.
Распахнулась дверь, и вошел человек с фонарем.
При его свете я убедился, что моя догадка правильна. Я увидел покрытые скользкой грязью стены подземной темницы размером примерно пятнадцать на пятнадцать футов, длинный желтый халат пришельца, наблюдавшего за нами, его злобное умное лицо интеллектуала.
Это был Фу Манчи.
Наконец-то они встретились лицом к лицу — глава великого Желтого движения и человек, сражавшийся от имени всей белой расы.
Как могу я подобрать краски, чтобы описать того, кто стоял перед нами, — может быть, величайшего гения нашего времени?
Смит точно охарактеризовал его, сказав, что у него лоб Шекспира и лицо сатаны.
Во всем его облике было что-то змеиное, гипнотическое.
Смит молчал, затаив дыхание.
Мы оба сидели перед доктором Фу Манчи, прикованные цепью к стене, — два средневековых пленника, живая насмешка над хваленой безопасностью, которую современное общество якобы обеспечивает своим гражданам.
Он подошел к нам странной походкой, одновременно кошачьей и неуклюжей, сутуля свои высокие плечи так, что походил на горбуна, поставил фонарь в нишу в стене, не отводя от нас змеиного взгляда своих глаз, которые навсегда запомнятся мне.
В них был такой странный блеск, который я раньше видел только в глазах кошек, и этот свет время от времени закрывался пленкой. Но я больше не в силах говорить о них.
До встречи с доктором Фу Манчи я никогда не предполагал, что такая интенсивная сила злобы может излучаться человеческим существом.
Он заговорил.
Его английский был безупречен, хотя временами он странно подбирал слова, а произношение поочередно менялось с гортанного на свистящее.
— Мистер Смит и доктор Петри, ваше вмешательство в мои дела зашло слишком далеко.
Я всерьез обратил на вас свое внимание.
Он обнажил свои зубы, маленькие и ровные, но обесцвеченные болезнью, которая была мне знакома.
Я заново, теперь уже изучающе, посмотрел на его глаза с профессиональным интересом, который был жив во мне, несмотря на чрезвычайную опасность нашего положения.
Мне показалось, что их зелень была в радужной оболочке; зрачок был странно сужен до размеров булавочной головки.
Смит с деланным безразличием прислонился спиной к стене.
— Вы осмелились, — продолжал Фу Манчи, — вмешиваться в изменения мира.
Бедные пауки, попавшие в колеса неизбежности, Вы связали мое имя с тщетностью движения младокитайцев — имя Фу Манчи!
Мистер Смит, вы влезли в дело, в котором вы некомпетентны, — я презираю вас!
Доктор Петри, вы болван, — мне жаль вас!