Сейчас в отеле полно американцев, и мне пришлось удовольствоваться номером на самом верху; так что единственное, чего я могу опасаться, — это пожар.
— Есть другая опасность, — ответил Смит.
— То, что вы на самом верхнем этаже здания, увеличивает эту опасность.
Вы припоминаете что-нибудь насчет эпидемии, которая разразилась в Рангуне в 1908 году — эпидемии смертей, вызванных «зовом Шивы»?
— Я читал об этом в индийских газетах, — сказал Гатри с беспокойством и не без колебаний.
— Самоубийства, не так ли?
— Нет! — резко ответил Смит.
— Убийства!
Наступила короткая пауза.
— Из того, что я припоминаю об этих случаях, — сказал Гатри, — это кажется невозможным.
Несколько раз жертвы сами выбрасывались из окон запертых комнат, причем никто посторонний не мог подобраться к окну.
— Совершенно верно, — ответил Смит; его револьвер тускло поблескивал в темноте на маленьком столике у кровати.
— Если не считать того, что ваша дверь не заперта, условия сейчас те же, что и там.
Тише, я слышу бой часов.
Это были удары колокола Биг Бена.
Он пробил полчаса, и наступила абсолютная тишина.
В этой комнате, высоко над той бурлящей жизнью, что проходила внизу, над толпами ужинавших людей в ресторанах отеля, над голодными толпами прохожих на набережной, меня вдруг окружил странный холод изоляции.
Я вновь понял, как в самом сердце столицы человек может быть так же не защищен, как в глубине пустыни.
Я был рад, что я не был одинок в этой комнате, помеченной смертной меткой Фу Манчи, и я уверен, что Грэм Гатри тоже был рад находиться в компании людей, хотя и пришедших незваными.
Я, возможно, упоминал об этом факте раньше, но на этот раз он стал настолько очевидным, что я вынужден записать его. Я имею в виду чувство наивысшей опасности, которое неизменно предшествовало появлению орудий Фу Манчи.
Даже если бы я не знал, что попытка убийства будет совершена той ночью, я бы понял это, сидя в темноте в напряженном ожидании.
Какой-то невидимый вестник шел впереди этого страшного китайца, объявляя о его приближении каждому натянутому нерву.
Это было как дуновение астрального ладана, предшествующего появлению жрецов смерти.
Где-то совсем рядом раздался вой, низкий, но необыкновенно пронзительный, с падающими интонациями.
— Боже мой, — свистящим шепотом сказал Гатри, — что это было?
— «Зов Шивы», — прошептал в ответ Смит.
— Не шевелитесь, ради Бога!
Гатри тяжело дышал.
Я знал, что нас трое; что детектив рядом и услышит наш зов; что в комнате есть телефон и чуть ли не под нами по набережной идет нескончаемое движение людей и машин; но я знал также и должен признаться к моему стыду, что властная рука страха держит мое сердце ледяной хваткой.
Оно было ужасным, это напряженное ожидание. Ожидание чего?
В окно трижды отчетливо постучали.
Грэм Гатри вздрогнул так, что затряслась кровать.
— Это сверхъестественно! — пробормотал он, и вся его кельтская кровь забурлила в страхе перед дурным предзнаменованием.
— Ни один человек не может добраться до этого окна!
— Ш-ш-ш! — прошипел Смит.
— Не шевелитесь.
Стук повторился.
Смит, неслышно ступая, прошел к окну.
Мое сердце тревожно забилось.
Он распахнул окно.
Дальше бездействовать было нельзя.
Я присоединился к нему, и мы вместе выглянули в пустоту.
— Не подходи близко, Петри! — предупредил он, обернувшись.
Стоя по обеим сторонам открытого окна, мы смотрели вниз, на движущиеся огни набережной, на отблески волн Темзы, на силуэты зданий на дальнем берегу, над которыми возвышался Тауэр.
От окна наверху послышались три стука.
Ни в одном из случаев, когда мне приходилось иметь дело с Фу Манчи, я не встречался с такой жутью.
Какого бирманского вурдалака напустил он на нас?
Где был этот вампир? В воздухе за окном?
В комнате?
— Держи меня крепко, Петри! — вдруг прошептал Смит.