В мозгу у меня крутился водоворот мыслей. Хотя я все еще склонен был думать, что мой друг вдруг лишился рассудка, слова «дакойт» оказалось достаточно, чтобы я пустился по дороге вслед за убегавшим человеком.
Он бежал легко, ни разу не оглянувшись, а это доказывало, что у него были причины бояться погони.
Я летел, как ветер; пыльная дорога звенела под моими ногами.
Ощущение фантастики происходящего, так часто охватывавшее меня в дни нашей отчаянной борьбы с врагом, чья победа означала бы победу желтой расы над белой, опять овладело мной.
Я был актером в одной из кошмарных сцен мрачной трагедии, поставленной Фу Манчи.
Цыган бежал по траве к берегу реки, и это был не цыган, а член зловещего братства дакойтов, религиозной организации бирманских головорезов.
Я бежал за ним по пятам, но неожиданно он прыгнул в заросли тростника. Увидев это, я быстро остановился.
Дакойт вошел в воду, и я видел, что в руке он держит какой-то предмет.
Он прошел несколько метров вброд, затем нырнул, и, когда я достиг берега и посмотрел по сторонам, он совершенно исчез.
Только расходящиеся по воде круги показывали, где он нырнул.
Теперь он был у меня в руках.
Потому что, как только он поднимется на поверхность, его будет видно и с того, и с этого берега. У меня был полицейский свисток, и, если понадобится, я мог вызвать одного из наших помощников, лежащих в засаде на той стороне реки.
Я ждал.
Мимо меня безмятежно проплыла дикая утка, совершенно не обеспокоенная этим странным вторжением в ее пределы.
Я ждал целую минуту.
Из аллеи за моей спиной донесся голос Смита:
— Не дай ему уйти, Петри!
Я успокаивающе помахал ему рукой, не сводя глаз с воды.
Но дакойт все не поднимался на поверхность.
Я оглядел всю водную гладь; насколько я мог видеть, ни один пловец там не показывался.
Тогда я решил, что он нырнул так глубоко, что запутался в водорослях и утонул.
В последний раз бросив взгляд налево и направо, с чувством определенного ужаса перед внезапной трагедией смерти, разыгравшейся в такой прекрасный солнечный день, я повернул назад.
Смит крепко держал цыганку; но не успел я сделать и пяти шагов к нему, как услышал за спиной слабый всплеск.
Я инстинктивно пригнул голову.
Я не знаю, откуда взялся этот спасительный инстинкт, которому я обязан моей жизнью.
Как только я пригнулся, что-то, вылетевшее из зарослей, пронеслось мимо меня и с металлическим звуком упало на обочину дороги.
Нож!
Я повернулся и прыжками понесся к берегу.
Я услышал за собой слабый крик, который могла издать только цыганка, которую держал Смит.
Но вода была спокойна.
На реке не было ни одной гребной лодки.
У противоположного берега на плоскодонке плыла девушка, отталкиваясь шестом, и эта одетая в белое фигурка была единственным живым существом на реке, которое находилось на расстоянии достаточном, чтобы метнуть в меня нож, если имелись соответствующие навыки.
Сказать, что я был сбит с толку, значит не сказать ничего. Я был совершенно изумлен.
Я не сомневался в том, что убить меня пытался именно дакойт.
Но где же он находился?
Нормальный человек не мог так долго продержаться под водой; однако его явно не было на поверхности, он не мог прятаться в камышах, не мог лежать, затаившись на берегу.
Кругом светило солнце. Природа ликовала, а мной овладело ощущение чего-то жуткого и необъяснимого.
Я повернулся и пошел к Смиту, чувствуя, что мой невидимый враг, может быть, целит мне в спину второй нож.
Мои страхи не оправдались. Я поднял из травы нож, который чудом прошел мимо меня, и с этим ножом в руке присоединился к моему другу.
Он стоял, одной рукой держа явно обессилевшую цыганку, темные глаза которой впились в него с непередаваемым выражением.
— Что это значит, Смит… — начал я.
Но он прервал меня.
— Где дакойт? — быстро спросил он.
— Он, видимо, обладает свойствами рыбы, — ответил я.
— Невозможно понять, где он.
Цыганка подняла на меня глаза и засмеялась.
Ее смех был музыкальным; так не могла смеяться старая карга, которую держал Смит. И этот смех показался мне знакомым!
Я вздрогнул и всмотрелся в сморщенное лицо.
— Он одурачил тебя, — сердито сказал Смит.
— Что это у тебя в руке?