Даже если вы считаете меня безответственным человеком, то уж доктор Петри — стал бы он поощрять подобное, если бы сомневался в его необходимости?
Мистер Хендерсон поглядел на меня жалким, неуверенным взглядом.
— В доме гости, присутствовавшие сегодня на похоронах.
Они…
— Они никогда не узнают, ошиблись мы или нет, — прервал Смит.
— Боже милостивый! Что вы тянете?
— Вы хотите, чтобы это оставалось в тайне?
— Мы отправимся сейчас вместе: вы, я и доктор Петри.
Нам не нужны другие свидетели.
Мы отвечаем только перед своей совестью.
Адвокат провел рукой по вспотевшему лбу.
— Мне никогда в жизни не приходилось так быстро принимать такие важные решения, — признался он.
Однако, подстегиваемый неукротимой волей Смита, он все-таки решился.
В результате мы трое, выглядя и чувствуя себя заговорщиками, поспешили через парк, освещенный луной, чье спокойствие служило укором бурным страстям.
Ни малейшего дуновения ветра в тихой листве.
Спокойствие прекрасной ночи умиротворяло природу, склоняя ее ко сну.
Но если Смит был прав (а я в этом не сомневался), зеленые глаза Фу Манчи внимательно наблюдали за всем этим, и я даже поразился, почему эта красота не вянет под смертоносным взглядом.
Китаец должен был быть где-то совсем рядом.
Мистер Хендерсон отпер старую железную калитку и повернулся к Найланду Смиту.
Его лицо странно дергалось.
— Бог свидетель, я делаю это против воли, — сказал он, — совершенно против воли.
— Ответственность на мне, — сухо произнес Смит.
Голос Смита дрожал. Чувствовалось, что его нервная активность сдерживается в его худощавом теле, готовая выйти наружу.
Он стоял неподвижно, прислушиваясь — и я знал к чему.
Он поворачивался влево и вправо, напряженно всматриваясь, и я знал, кого он ждал и страшился увидеть.
Деревья смотрели на нас сверху вниз с торжественностью, не похожей на деревья парка, и чем ближе мы подходили к цели, зеленый свод листьев становился все мрачнее и ниже. А может быть, это только казалось?..
По этой тропинке, где играли сейчас пятна лунного света, в похоронном катафалке проехал лорд Саутри, и солнце освещало его путь; по этой тропинке несколько поколений Стрэдвиков отправились на место своего последнего упокоения.
В двери склепа свободно проникал свет луны, которому не мешали ни ветки, ни листья.
Лицо мистера Хендерсона выглядело жутко.
Ключи тряслись и гремели в его руке.
— Зажгите фонарь, — неуверенно сказал он.
Найланд Смит, подозрительно всматриваясь в темноту, чиркнул спичкой и зажег фонарь, затем повернулся к стряпчему.
— Успокойтесь, мистер Хендерсон, — жестко сказал он.
— Это ваш прямой долг перед вашим клиентом.
— Бог свидетель, что я сомневаюсь в этом, — ответил Хендерсон и открыл дверь.
Мы спустились по ступенькам.
Воздух здесь был сырой и холодный.
Он как бы прикасался к нам липкими пальцами — это ощущение было почти физическим.
Перед узким гробом, который теперь был обиталищем лорда Саутри, великого инженера, которому оказывали почести даже короли, Хендерсон закачался и схватил меня за руку, чтобы не упасть.
Ни Смит, ни я не обращались к нему за помощью в жутком деле, которое нам предстояло.
Отвернувшись, он стоял у ступенек могильного склепа, а мы с моим другом приступили к работе.
Как медику, мне приходилось заниматься такими неприятными вещами и раньше, но никогда в подобных условиях.
Казалось, все поколения рода Стрэдвиков слушали каждый поворот каждого винта.
Наконец мы отвернули крышку, и мертвенно-бледное лицо лорда Саутри вопросительно уставилось на проникавший лунный свет.
Рука Найланда Смита, поднимавшая фонарь, была тверда.
Я знал, что потом это напряжение разрядится в какой-то форме — физической и психической, — но только после того, как будет закончена работа.
То, что моя рука была тверда, я объясняю лишь одним — профессиональным интересом.
Ибо в условиях, которые в случае неудачи и разоблачения могли привести к тому, что дело будет расследовано Британской ассоциацией медиков, я приступал к эксперименту, никогда ранее не производившемуся врачом белой расы.
Ждал ли меня успех, ждал ли провал — все равно дело вряд ли предстанет перед медицинской ассоциацией или другой организацией, тем более в случае успеха.
Но чувство, что я собираюсь заниматься шарлатанством, у меня было.