— Обратите внимание на снегообразную поросль на крыше, доктор.
Не заблуждайтесь насчет ее размеров.
Это гигантская разновидность выращенной мною культуры.
Вы в Англии знаете, как погибает обычная комнатная муха — ее находят прилипшей к оконному стеклу с налетом белой плесени.
Я вырастил споры этой плесени колоссальных размеров.
Заметьте, как интересно действует сильный свет на мои оранжевые и голубые грибки!
Рядом со мной раздался стон Найланда Смита, а Веймаут внезапно замолчал.
Я сам чуть не завопил в ужасе. Я знал, что будет дальше.
Я в одно страшное мгновение понял значение тусклого фонаря, медленного движения через подземную грибную плантацию, ту осторожность, с которой Фу Манчи и его слуга избегали касаться наростов.
Теперь я знал, что Фу Манчи был величайшим ученым — знатоком грибов, что он был отравителем, перед которым итальянские мастера яда, Борджиа, были сопливыми детьми, и я понял, что детективы, сами того не зная, входили в долину смерти.
Затем она началась, эта неестественная сцена — вакханалия убийств.
Блестящие цветные шляпки огромных поганок, о которых говорил китаец, взрывались, как настоящие бомбы, по мере того как белый луч фонаря выискивал их в темноте, где они только и могли существовать.
Коричневатое облако — я не мог определить, жидкое или пыльное — поднялось в подвале.
Я пытался закрыть глаза или отвернуться от закачавшихся фигур людей, попавших в эту отравленную западню.
Это было бесполезно — я должен был смотреть.
Тот, кто держал лампу, уронил ее, но тусклый, таинственно мерцающий полумрак длился едва одну секунду.
Яркий свет вспыхнул опять, несомненно зажженный адской рукой злодея, возобновившего свою лекцию:
— Отметьте симптомы бредового состояния, доктор!
Там, за стеклянной дверью, смеялись злосчастные жертвы, срывая с себя одежды, прыгая, как безумные, махая руками, — у них начиналось маниакальное возбуждение.
— Теперь мы выпустим на волю созревшие споры гигантской культуры, — продолжал злобный голос — Воздух второго подвала будет наполнен кислородом, и они немедленно начнут расти.
Ах! Это триумф!
Этот процесс — триумф моей научной деятельности!
Подобно снежному порошку, белые споры падали с крыши, замораживая корчащиеся фигуры отравленных людей.
Перед моим потрясенным взором грибы росли, распространяясь от головы до ног каждого, кого они коснулись, обволакивая людей мерцающим саваном…
— Они мрут как мухи, — с внезапным лихорадочным возбуждением завопил Фу Манчи, и я почувствовал уверенность в том, что я уже давно подозревал: этот великолепный извращенный мозг мог принадлежать только маньяку-убийце, хотя Смит ни за что не хотел принять эту версию.
— Вот моя мухоловка! — вопил китаец.
— А я — бог разрушения!
ГЛАВА XXVI МЫ ТЕРЯЕМ ВЕЙМАУТА
Меня разбудило скользкое прикосновение тумана.
Кульминация сцены в отравленных подвалах в сочетании с действием паров, которых я опять надышался, привела меня в бессознательное состояние, более того, мой рот был туго завязан тряпкой и я был крепко привязан к кольцу на палубе.
Повернув раскалывающуюся от боли голову влево, я сумел увидеть маслянистую воду; повернув ее вправо — багровое лицо инспектора Веймаута, также связанного и с кляпом во рту, лежавшего рядом, и одни только ноги Найланда Смита, потому что дальше я повернуть голову не мог.
Мы были на борту моторного баркаса.
Я услышал ненавистный гортанный голос Фу Манчи, приглушенный и спокойный, и сердце у меня замерло при звуке голоса, который ему ответил.
Это была Карамани.
Его триумф был полным.
Было ясно, что приготовления к его отъезду завершены; бойня, устроенная над полицейскими в подземных проходах, была последней дерзкой демонстрацией, на которую коварный китаец, конечно, не решился бы, не будучи уверенным в том, что сумеет безопасно выбраться из Англии.
Какая нас ждет судьба?
Как он отомстит девушке, которая предала его в руки врагов?
И что будет с этими врагами?
Он, похоже, был полон решимости тайно переправить меня в Китай, но что он планировал в отношении Веймаута и Найланда Смита?
Почти в полной тишине баркас медленно шел через туман.
За кормой затихал в отдалении нестройный шум дока и пристани.
Впереди висела пелена тумана, закрывавшая глазу движение судов великой реки, но через эту пелену прорывался зов сирен и звон колокольчиков.
Плавное движение гребного винта замерло.
Баркас лежал на волнах, слегка покачиваясь.
Отдаленный вибрирующий звук становился громче, и через дымку тумана на нас что-то надвигалось.
Прозвенел колокольчик, и я услышал в тумане голос, который был мне знаком.
Я чувствовал, как беспомощно извивается в своих путах Веймаут, слышал его бессвязное бормотание, и понял, что он тоже узнал голос.
Это был голос инспектора Раймэна из речной полиции; их баркас был рядом с нашим!
— Эй!