Балаганов задрожал.
-- Контора умерла, -- шепнул Остап, -- и мы здесь больше не нужны.
Мы пойдем по дороге, залитой солнцем, а Фунта поведут в дом из красного кирпича, к окнам которого по странному капризу архитектора привинчены толстые решетки.
Экс-начальник отделения не ошибся.
Не успели поверженные ангелы отдалиться от конторы на три квартала, как услышали за собой треск извозчичьего экипажа.
В экипаже ехал Фунт.
Он совсем был бы похож на доброго дедушку, покатившего после долгих сборов к женатому внуку, если бы не милиционер, который, стоя на подножке, придерживал старика за колючую спину.
-- Фунт всегда сидел, -- услышали антилоповцы низкий глухой голос старика, когда экипаж проезжал мимо. -- Фунт сидел при Александре Втором "Освободителе", при Александре Третьем "Миротворце", при Николае Втором "Кровавом", при Александре Федоровиче Керенском...
И, считая царей и присяжных поверенных, Фунт загибал пальцы.
-- А теперь что мы будем делать? -- спросил Балаганов.
-- Прошу не забывать, что вы проживаете на одном отрезке времени с Остапом Бендером, -- грустно сказал великий комбинатор.
- Прошу помнить, что у не-го есть замечательный саквояж, в котором находится все для добывания карманных денег.
Идемте домой, к Лоханкину.
В Лимонном переулке их ждал новый удар..
-- Где же дом? -- воскликнул Остап. -- Ведь тут еще вчера вечером был дом?
Но дома не было, не было "Вороньей слободки".
По обгорелым балкам ступал только страховой инспектор.
Найдя на заднем дворе бидон из-под керосина, он понюхал его и с сомнением покачал головой.
-- Ну, а теперь же что? -- спросил Балаганов, испуганно улыбаясь.
Великий комбинатор не ответил.
Он был подавлен утратой саквояжа.
Сгорел волшебный мешок, в котором была индусская чалма, была афиша "Приехал жрец", был докторский халат, стетоскоп.
Чего там только не было!
-- Вот, -- вымолвил, наконец, Остап, -- судьба играет человеком, а человек играет на трубе.
Они побрели по улицам, бледные, разочарованные, отупевшие от горя.
Их толкали прохожие, по они даже не огрызались.
Паниковский, который поднял плечи еще во время неудачи в банке, так и не опускал их.
Балаганов теребил свои красные кудри и огорченно вздыхал.
Бендер шел позади всех, опустив голову и машинально мурлыча:
"Кончен, кончен день забав, стреляй, мой маленький зуав".
В таком состоянии они притащились на постоялый двор.
В глубине, под навесом, желтела "Антилопа".
На трактирном крыльце сидел Козлевич.
Сладостно отдуваясь, он втягивал из блюдечка горячий чай.
У него было красное горшечное лицо.
Он блаженствовал.
-- Адам! - сказал великий комбинатор, останавливаясь перед шофером. -- У нас ничего не осталось.
Мы нищие, Адам!
Примите нас!
Мы погибаем.
Козлевич встал.
Командор, униженный и бедный, стоял перед ним с непокрытой головой.
Светлые польские глаза Адама Казимировича заблестели от слез.
Он сошел со ступенек и поочередно обнял всех антилоповцев.
-- Такси свободен! - сказал он, глотая слезы жалости.
Прошу садиться.
-- Но, может быть, нам придется ехать далеко, очень далеко, - молвил Остап, - может быть, на край земли, а может быть, еще дальше.
Подумайте!
-- Куда хотите! - ответил верный Козлевич.
- Такси свободен!