С лица Бендера мигом сошло все оживление. Лицо его сразу же затвердело и снова приняло медальные очертания.
-- Идите, идите, - сказал он, - я подаю только по субботам, нечего тут заливать.
-- Честное слово, мосье Бендер...
-- Слушайте, Шура, если уж вы окончательно перешли на французский язык, то называйте меня не мосье, а ситуайен, что значит-гражданин.
Кстати, адрес вашего миллионера?
-- Он живет в Черноморске.
-- Ну, конечно, так и знал.
Черноморск!
Там даже в довоенное время человек с десятью тысячами назывался миллионером.
А теперь... могу себе представить!
Нет, это чепуха!
-- Да нет же, дайте мне сказать.
Это настоящий миллионер.
Понимаете, Бендер, случилось мне недавно сидеть в тамошнем допре...
Через десять минут молочные братья покинули летний кооперативный сад с подачей пива.
Великий комбинатор чувствовал себя в положении хирурга, которому предстоит произвести весьма серьезную операцию.
Все готово.
В электрических кастрюльках парятся салфеточки и бинты, сестра милосердия в белой тоге неслышно передвигается по кафельному полу, блестят медицинский фаянс и никель, больной лежит на стеклянном столе, томно закатив глаза к потолку, в специально нагретом воздухе носится запах немецкой жевательной резинки.
Хирург с растопыренными руками подходит к операционному столу, принимает от ассистента стерилизованный финский нож и сухо говорит больному:
"Ну-с, снимайте бурнус".
-- У меня всегда так, -- сказал Бендер, блестя глазами, -миллионное дело приходится начинать при ощутительной нехватке денежных знаков.
Весь мой капитал, основной, оборотный и запасный, исчисляется пятью рублями.. -- Как, вы сказали, фамилия подпольного миллионера?
-- Корейко, -- ответил Балаганов.
-- Да, да, Корейко.
Прекрасная фамилия.
И вы утверждаете, что никто не знает о его миллионах.
-- Никто, кроме меня и Пружанского.
Но Пружанский, ведь я вам говорил, будет сидеть в тюрьме еще года три.
Если б вы только видели, как он убивался и плакал, когда я выходил на волю.
Он, видимо, чувствовал, что мне не надо было рассказывать про Корейко.
-- То, что он открыл свою тайну вам, это чепуха.
Не из-за этого он убивался и плакал.
Он, вероятно, предчувствовал, что вы расскажете всю эту историю мне.
А это действительно бедному Пружанскому прямой убыток.
К тому времени, когда Пружанский выйдет из тюрьмы, Корейко будет находить утешение только в пошлой пословице: "Бедность не порок".
Остап скинул свою летнюю фуражку и, помахав ею в воздухе, спросил:
-- Есть у меня седые волосы?
Балаганов подобрал живот, раздвинул носки на ширину ружейного приклада и голосом правофлангового ответил:
-- Никак нет!
-- Значит, будут.
Нам предстоят великие бои.
Вы тоже поседеете, Балаганов.
Балаганов вдруг глуповато хихикнул:
-- Как вы говорите?
Сам принесет деньги на блюдечке с голубой каемкой?
-- Мне на блюдечке, -- сказал Остап, -- а вам на тарелочке.
-- А как же Рио-де-Жанейро?
Я тоже хочу в белых штанах.
-- Рио-де-Жанейро -- это хрустальная мечта моего детства, -- строго ответил великий комбинатор, -- не касайтесь ее своими лапами.
Ближе к делу.