Антилоповцы поднялись с рассветом, но добраться до ближайшей деревни смогли только к четырем часам дня. Вею дорогу Паниковский плелся позади.
Он прихрамывал.
От голода глаза его приобрели кошачий блеск, и он, не переставая, жаловался на судьбу и командора.
В деревне Остап приказал экипажу ждать на Третьей улице и никуда не отлучаться, а сам пошел на Первую, в сельсовет.
Оттуда он вернулся довольно быстро.
-- Все устроено, -- сказал он повеселевшим голосом, -сейчас нас поставят на квартиру и дадут пообедать.
После обеда мы будет нежиться на сене.
Помните - молоко и сено?
А вечером мы даем спектакль.
Я его уже запродал за пятнадцать рублей.
Деньги получены.
Шура!
Вам придется что-нибудь продекламировать из "Чтеца-декламатора", я буду показывать антирелигиозные карточные фокусы, а Паниковский...
Где Паниковский?
Куда он девался?
-- Он только что был здесь, -- сказал Козлевич.
Но тут за плетнем, возле которого стояли антилоповцы, послышались гусиное гоготанье и бабий визг, пролетели белые перья, и на улицу выбежал Паниковский.
Видно, рука изменила тореадору, и он в порядке самозащиты нанес птице неправильный удар.
За ним гналась хозяйка, размахивая поленом.
-- Жалкая, ничтожная женщина! -- кричал Паниковский, устремляясь вон из деревни.
-- Что за трепло! -- воскликнул Остап, не скрывая досады. -- Этот негодяй сорвал нам спектакль.
Бежим, покуда не отобрали пятнадцать рублей.
Между тем разгневанная хозяйка догнала Паниконского, изловчилась и огрела его поленом по хребту.
Нарушитель конвенции свалился на землю, но сейчас же вскочил и помчался с неестественной быстротой.
Свершив этот акт возмездия, хозяйка радостно повернула назад.
Пробегая мимо антилоповцев, она погрозила им поленом.
-- Теперь наша артистическая карьера окончилась, - сказал Остап, скорым шагом выбираясь из деревни. -- Обед, отдых -- все пропало.
Паниковского они настигли только километра через три.
Он лежал в придорожной канаве и громко жаловался.
От усталости, страха и боли он побледнел, и многочисленные старческие румянцы сошли с его лица.
Он был так жалок, что командор отменил расправу, которую собирался над ним учинить.
-- Хлопнули Алешу Поповича да по могутной спинушке! -сказал Остап, проходя.
Все посмотрели на Паниковского с отвращением.
И опять он потащился в конце колонны, стеная и лепеча:
-- Подождите меня, не спешите.
Я старый, я больной, мне плохо!..
Гусь!
Ножка!
Шейка!
Фемина!..
Жалкие, ничтожные люди!..
Но антилоповцы так привыкли к жалобам старика, что не обращали на них внимания.
Голод гнал их вперед.
Никогда еще им не было так тесно и неудобно на свете.
Дорога тянулась бесконечно, и Паниковский отставал все больше и больше.
Друзья уже спустились в неширокую желтую долину, а нарушитель конвенции все еще черно рисовался на гребне холма в зеленоватом сумеречном небе.
-- Старик стал невозможным, -- сказал голодный Бендер. -Придется его рассчитать.
Идите, Шура, притащите этого симулянта!
Недовольный Балаганов отправился выполнять поручение.
Пока он взбегал на холм, фигура Паниковского исчезла.