Мало того, даже иностранцы будут петь:
"Вниз по матушке по Волге, сюр нотр мер Вольга, по нашей матери Волге".
Лавуазьян разгневался и замахнулся на пророка пишущей машинкой.
-- Вы нам завидуете! - сказал он.
- Мы не будем петь.
-- Запоете, голубчики.
Это неизбежно.
Уж мне все известно.
-- Не будем петь.
-- Будете.
И если вы честные люди, то немедленно напишите мне об этом открытку.
В это время раздался сдержанный крик.
С крыши багажного вагона упал фоторепортер Меньшов.
Он взобрался-- туда для того, чтобы заснять моменты отъезда.
Несколько секунд Меньшов лежал на перроне, держа над головой аппарат.
Потом он поднялся, озабоченно проверил затвор и снова полез на крышу.
-- Падаете? - спросил Ухудшанский, высовываясь из окна с газетой.
-- Какое это падение! - презрительно сказал фоторепортер. -- Вот если бы вы видели, как я падал со спирального спуска в Парке культуры и отдыха!
-- Ну, ну, -- заметил представитель профоргана и скрылся в окне.
Взобравшись на крышу и припав на одно колено, Меньшов продолжал работу.
На него с выражением живейшего удовлетворения смотрел норвежский писатель, который уже разместил свои вещи в купе и вышел на перрон прогуляться.
У писателя были светлые детские волосы и большой варяжский нос.
Норвежец был так восхищен фото-молодечеством Меньшова, что почувствовал необходимость поделиться с кем-нибудь своими чувствами.
Быстрыми шагами он подошел к старику ударнику с Трехгорки, приставил свой указательный палец к его груди и пронзительно воскликнул:
-- Вы!!
Затем он указал на собственную грудь и так же пронзительно вскричал:
-- Я!!
Исчерпав таким образом все имевшиеся в его распоряжении русские слова, писатель приветливо улыбнулся и побежал к своему вагону, так как прозвучал второй звонок.
Ударник тоже побежал к себе.
Мень-шов спустился на землю.
Закивали головы, показались последние улыбки, пробежал фельетонист в пальто с черным бархатным воротником.
Когда хвост поезда уже мотался на выходной стрелке, из буфетного зала выскочили два брата-корреспондента-Лев Рубашкин и Ян Скамейкин.
В зубах у Скамейкина был зажат шницель по-венски.
Братья, прыгая, как молодые собаки, промчались вдоль перрона, соскочили на запятнанную нефтью землю и только здесь, среди шпал, поняли, что за поездом им не угнаться.
А поезд, выбегая из строящейся Москвы, уже завел свою оглушительную песню.
Он бил колесами, адски хохотал под мостами и, только оказавшись среди дачных лесов, немного поуспокоился и развил большую скорость.
Ему предстояло описать на глобусе порядочную кривую, предстояло переменить несколько климатических провинций, переместиться из центральной прохлады в горячую пустыню, миновать много больших и малых городов и перегнать московское время на четыре часа.
К вечеру первого дня в вагон советских корреспондентов явились два вестника капиталистического мира: представитель свободомыслящей австрийской газеты господин Гейнрих и американец Хирам Бурман.
Они пришли знакомиться.
Господин Гейнрих был невелик ростом.
На мистере Хираме была мягкая шляпа с подкрученными полями.
Оба говорили по-русски довольно чисто и правильно.
Некоторое время все молча стояли в коридоре, с интересом разглядывая друг друга.
Для разгона заговорили о Художественном театре.
Гейнрих театр похвалил, а мистер Бурман уклончиво заметил, что в СССР его, как сиониста, больше всего интересует еврейский вопрос.
-- У нас такого вопроса уже нет, - сказал Паламидов.
-- Как же может не быть еврейского вопроса? - удивился Хирам.
-- Нету, Не существует.
Мистер Бурман взволновался.
Всю жизнь он писал в своей газете статьи по еврейскому вопросу, и расстаться с этим вопросом ему было бы больно.