-- Но ведь в России есть евреи? - сказал он осторожно.
-- Есть, -- ответил Паламидов.
-- Значит, есть и вопрос?
-- Нет.
Евреи есть, а вопроса нету.
Электричество, скопившееся в вагонном коридоре, было несколько разряжено появлением Ухудшанского.
Он шел к умывальнику с полотенцем на шее.
-- Разговариваете? - сказал он, покачиваясь от быстрого хода поезда. -- Ну, ну!
Когда он возвращался назад, чистый и бодрый, с каплями воды на висках, спор охватил уже весь коридор.
Из купе вышли совжурналисты, из соседнего вагона явилось несколько ударников, пришли еще два иностранца-итальянский корреспондент с фашистским жетоном, изображающим дикторский пучок и топорик, и немецкий профессор-востоковед, ехавший на торжество по приглашению Бокса.
Фронт спора был очень широк-от строительства социализма в СССР до входящих на Западе в моду мужских беретов.
И по всем пунктам, каковы бы они ни были, возникали разногласия.
-- Спорите?
Ну, ну, - сказал Ухудшанский, удаляясь в свое купе.
В общем шуме можно было различить только отдельные выкрики.
-- Раз так, - говорил господин Гейнрих, хватая путиловца Суворова за косоворотку, -- то почему вы тринадцать лет только болтаете?
Почему вы не устраиваете мировой революции, о которой вы столько говорите?
Значит, не можете?
Тогда перестаньте болтать!
-- А мы и не будем делать у вас революции!
Сами сделаете.
-- Я?
Нет, я не буду делать революции,
-- Ну, без вас сделают и вас не спросят.
Мистер Хирам Бурман стоял, прислонившись к тисненому кожаному простенку, и безучастно глядел на спорящих.
Еврейский вопрос провалился в какую-то дискуссионную трещину в самом же начале разговора, а другие темы не вызывали в его душе никаких эмоций.
От группы, где немецкий профессор положительно отзывался о преимуществах советского брака перед церковным, отделился стихотворный фельетонист, подписывавшийся псевдонимом Гаргантюа.
Он подошел к призадумавшемуся Хираму и стал что-то с жаром ему объяснять.
Хирам принялся слушать, но скоро убедился, что ровно ничего не может разобрать.
Между тем Гаргантюа поминутно поправлял что-нибудь в туалете Хирама, то подвязывая ему галстук, то снимая с него пушинку, то застегивая и снова расстегивая пуговицу, говорил довольно громко и, казалось, даже отчетливо.
Но в его речи был какой-то неуловимый дефект, превращавший слова в труху.
Беда усугублялась тем, что Гаргантюа любил поговорить и после каждой фразы требовал от собеседника подтверждения.
-- Ведь верно? - говорил он, ворочая головой, словно бы собирался своим большим хорошим носом клюнуть некий корм. -Ведь правильно?
Только эти слова и были понятны в речах Гаргантюа.
Все остальное сливалось в чудный убедительный рокот.
Мистер Бурман из вежливости соглашался и вскоре убежал.
Все соглашались с Гаргантюа, и он считал себя человеком, способным убедить кого угодно и в чем угодно.
-- Вот видите, - сказал он Паламидову, - вы не умеете разговаривать с людьми.
А я его убедил.
Только что я ему доказал, и он со мною согласился, что никакого еврейского вопроса у нас уже не существует.
Ведь верно? Ведь правильно?
Паламидов ничего не разобрал и, кивнув головой, стал вслушиваться в беседу, происходившую между немецким востоковедом и проводником вагона.
Проводник давно порывался вступить в разговор и только сейчас нашел свободного слушателя по плечу.
Узнав предварительно звание, а также имя и фамилию собеседника, проводник отставил веник в сторону и плавно начал:
-- Вы, наверно, не слыхали, гражданин профессор, в Средней Азии есть такое животное, называется верблюд.
У него на спине две кочки имеются.
И был у меня железнодорожник знакомый, вы, наверно, слыхали, товарищ Должностюк, багажный раздатчик.
Сел он на этого верблюда между кочек и ударил его хлыстом.
Верблюд был злой и стал его кочками давить, чуть было вовсе не задавил.
Должностюк, однако, успел соскочить.