По-видимому, он вдохновлялся мыслью, что раз бумага существует, то должен же на ней кто-нибудь писать.
Примеру философа последовали другие пассажиры.
Навроцкий принес фаршированный перец в банке, Лавуазьян-котлеты с налипшими на них газетными строчками, Сапегин -- селедку и коржики, а Днестров-стакан яблочного повидла.
Приходили и другие, но Остап прекратил прием.
-- Не могу, не могу, друзья мои, -- говорил он, - сделай одному одолжение, как уже все наваливаются.
Корреспонденты ему очень понравились.
Остап готов был умилиться, но он так наелся, что был не в состоянии предаваться каким бы то ни было чувствам.
Он с трудом влез на свой диван и проспал почти весь день.
Шли третьи сутки пути.
В ожидании событий литерный поезд томился.
До Магистрали было еще далеко, ничего достопримечательного не случилось, и все же московские корреспонденты, иссушаемые вынужденным бездельем, подозрительно косились друг на Друга.
"Не узнал ли кто-нибудь чего-нибудь и не послал ли об этом молнию в свою редакцию? "
Наконец, Лавуазьян не сдержался и отправил телеграфное сообщение:
"Проехали Оренбург тчк трубы паровоза валит дым тчк настроение бодрое зпт делегатских вагонах разговоры только восточной магистрали тчк молнируйте инструкции аральское море лавуазьян".
Тайна вскоре раскрылась, и на следующей же станции у телеграфного окошечка образовалась очередь.
Все послали краткие сообщения о бодром настроении и о трубе паровоза, из коей валит дым.
Для иностранцев широкое поле деятельности открылось тотчас за Оренбургом, когда они увидели первого верблюда, первую юрту и первого казаха в остроконечной меховой шапке и с кнутом в руке.
На полустанке, где поезд случайно задержался, по меньшей мере двадцать фотоаппаратов нацелились на верблюжью морду.
Началась экзотика, корабли пустыни, вольнолюбивые сыны степей и прочее романтическое тягло.
Американка из старинной семьи вышла из вагона в круглых очках с темными стеклами. От солнечного света ее защищал также зеленый зонтик.
В таком виде ее долго снимал ручной кинокамерой "Аймо" седой американец.
Сначала она стояла рядом с верблюдом, потом впереди него и, на. конец, на нем, уместившись между кочками, о которых так тепло рассказывал проводник.
Маленький и злой Гейнрих шнырял в толпе и всем говорил:
-- Вы за ней присматривайте, а то она случайно застрянет на станции, и опять будет сенсация в американской прессе:
"Отважная корреспондентка в лапах обезумевшего верблюда".
Японский дипломат стоял в двух шагах от казаха.
Оба молча смотрели друг на друга.
У них были совершенно одинаковые чуть сплющенные лица, жесткие усы, желтая лакированная кожа и глаза, припухшие и неширокие.
Они сошли бы за близнецов, если бы казах не был в бараньей шубе, подпоясанной ситцевым кушаком, а японец-в сером лондонском костюме, и если бы казах не начал читать лишь в прошлом году, а японец не кончил двадцать лет назад двух университетов-в Токио и Париже.
Дипломат отошел на шаг, нагнул голову к зеркалке и щелкнул затвором.
Казах засмеялся, сел на своего шершавого конька и двинулся в степь.
Но уже на следующей станции в романтическую повесть вошли новые элементы.
За станционным зданием лежали красные циллиндрические бочки-железная тара для горючего, желтело новое деревянное здание, и перед ним, тяжело втиснувшись в землю гусеничными цепями, тянулась тракторная шеренга.
На решетчатом штабеле шпал стояла девушка-трактористка в черных рабочих штанах и валенках.
Тут советские корреспонденты взяли реванш.
Держа фотоаппараты на уровне глаз, они стали подбираться к девушке.
Впереди всех крался Меньшов.
В зубах он держал алюминиевую кассету и движениями своими напоминал стрелка, делающего перебежку в цепи.
Но если верблюд фотографировался с полным сознанием своего права на известность, то трактористка оказалась скромнее.
Снимков пять она перенесла спокойно, а потом покраснела и ушла.
Фотографы перекинулись на тракторы.
Кстати, на горизонте, позади машин, виднелась цепочка верблюдов.
Все это -- тракторы и верблюды-отлично укладывалось в рамку кадра под названием
"Старое и новое" или
"Кто кого? ".
Остап проснулся перед заходом солнца.
Поезд продолжал бежать в пустыне.
По коридору бродил Лавуазьян, подбивая товарищей на издание специальной поездной газеты.
Он даже придумал название: "На всех парах".
-- Ну, что это за название! - сказал Остап.