- Вот я видел стенгазету одной пожарной команды, называлась она --
"Из огня да в полымя".
Это было по существу.
-- Вы-профессионал пера! - закричал Лавуазьян. -Сознайтесь, что вам просто лень писать для рупора поездной общественности.
Великий комбинатор не отрицал того, что онпрофессионал пера.
В случае надобности он мог бы без запинки объяснить, какой орган печати представляет он в этом поезде -"Черноморскую газету".
Впрочем, в этом не было особенной нужды, потому что поезд был специальный и его не посещали сердитые контролеры с никелированными щипцами.
Но Лавуазьян уже сидел со своей пишущей машиной в вагоне ударников, где его предложение вызвало суматоху.
Уже старик с Трехгорки писал химическим карандашом заметку о необходимости устроить в поезде вечер обмена опытом и литературное чтение, уже искали карикатуриста и мобилизовали Навроцкого для собирания анкеты о том, какое предприятие из числа представленных делегатами лучше выполнило промфинплан.
Вечером в купе Гаргантюа, Меньшова, Ухудшанского и Бендера собралось множество газетного народа.
Сидели тесно, по шесть человек на диванчике.
Сверху свешивались головы и ноги.
Ощутительно свежая ночь остудила журналистов, страдавших весь день от жары, а длинные такты колес, не утихавшие уже три дня, располагали к дружбе.
Говорили о Восточной Магистрали, вспоминали своих редакторов и секретарей, рассказывали о смешных газетных ляпсусах и всем скопом журили Ухудшанского за отсутствие в его характере журналистской жилки.
Ухудшанский высоко поднимал голову и с превосходством отвечал:
-- Треплетесь?
Ну, ну!
В разгаре веселья явился господин Гейнрих.
-- Позвольте войти наемнику капитала, - бойко сказал он.
Гейнрих устроился на коленях толстого писателя, отчего писатель крякнул и стоически подумал:
"Раз у меня есть колени, то должен же кто-нибудь на них сидеть?
Вот он и сидит".
-- Ну, как строится социализм? -- нахально спросил представитель свободомыслящей газеты.
Как-то так случилось, что со всеми поездными иностранцами обращались учтиво, добавляя к фамилиям; "мистер", "герр" или "синьор", а корреспондента свободомыслящей газеты называли просто Гейнрих, считали трепачом и не принимали всерьез.
Поэтому на прямо поставленный вопрос Паламидов ответил:
-- Гейнрих!
Напрасно вы хлопочете!
Сейчас вы будете опять ругать советскую власть, это скучно и неинтересно.
И потом мы это можем услышать от злой старушки из очереди.
-- Совсем не то, -- сказал Гейнрих, -- я хочу рассказать библейскую историю про Адама и Еву.
Вы позволите?
-- Слушайте, Гейнрих, почему вы так хорошо говорите по-русски? - спросил Сапегин.
-- Научился в Одессе, когда в тысяча девятьсот восемнадцатом году с армией генерала фон Бельца оккупировал этот чудный город.
Я состоял тогда в чине лейтенанта.
Вы, наверно, слышали про фон Бельца?
-- Не только слышали, -- сказал Паламидов, -- но и видели.
Ваш фон Бельц лежал в своем золотом кабинете во дворце командующего Одесским военным округом с простреленной головой.
Он застрелился, узнав, что в вашем отечестве произошла революция,
При слове "революция" господин Гейнрих официально улыбнулся и сказал:
-- Генерал был верен присяге.
-- А вы почему не застрелились, Гейнрих? - спросили с верхней полки. -- Как у вас там вышло с присягой?
-- Ну, что, будете слушать библейскую историю? -раздраженно сказал представитель свободомыслящей газеты.
Однако его еще некоторое время пытали расспросами насчет присяги и только тогда, когда он совсем уже разобиделся и собрался уходить, согласились слушать историю.
РАССКАЗ ГОСПОДИНА ГЕЙНРИХА ОБ АДАМЕ И ЕВЕ
-- Был, господа, в Москве молодой человек, комсомолец.
Звали его-Адам.
И была в том же городе молодая девушка, комсомолка Ева.
И вот эти молодые люди отправились однажды погулять в московский рай-в Парк культуры и отдыха.
Не знаю, о чем они там беседовали.
У нас обычно молодые люди беседуют о любви.