Жизнеописание он тут же сжег в железной печке, труба которой выходила сквозь крышу вагона.
Остап в это время взял на выдержку одну из пачек, сорвал обертку и, убедившись, что Корейко не обманул, сунул ее в карман. без билета и без денег.
Он ничего не мог сказать в свое -- Где мексиканские доллары, турецкие лиры, где фунты, рупии, пезеты, центавосы, румынские леи, где лимитрофные латы и злотые?
Дайте хоть часть валютой!
-- Берите, берите что есть, -- отвечал Корейко, сидя перед печкой и глядя на корчащиеся в огне документы, - берите, а то и этого скоро не будет.
Валюты не держу.
-- Вот я и миллионер! - воскликнул Остап с веселым удивлением.
- Сбылись мечты идиота!
Остап вдруг опечалился.
Его поразила обыденность обстановки, ему показалось странным, что мир не переменился сию же секунду и что ничего, решительно ничего не произошло вокруг.
И хотя он знал, что никаких таинственных пещер, бочонков с золотом и лампочек Аладдина в наше суровое время не полагается, все же ему стало чего-то жалко.
Стало ему немного скучно, как Роальду Амундсену, когда он, проносясь в дирижабле "Норге" над Северным полюсом, к которому пробирался всю жизнь, без воодушевления сказал своим спутникам:
"Ну, вот мы и прилетели".
Внизу был битый лед, трещины, холод, пустота.
Тайна раскрыта, цель достигнута, делать больше нечего, и надо менять профессию.
Но печаль минутна, потому что впереди слава, почет и уважение-звучат хоры, стоят шпалерами гимназистки в белых пелеринах, . плачут старушки матери полярных исследователей, съеденных товарищами по экспедиции, исполняются национальные гимны, стреляют ракеты, и старый король прижимает исследователя к своим колючим орденам и звездам.
Минутная слабость прошла, Остап побросал пачки в мешочек, любезно предложенный Александром Ивановичем, взял его под мышку и откатил тяжелую дверь товарного вагона.
Праздник кончался.
Ракеты золотыми удочками закидывались в небо, вылавливая оттуда красных и зеленых рыбок, холодный огонь брызгал в глаза, вертелись пиротехнические солнца.
За хижиной телеграфа на деревянной сцене шел спектакль для кочевников.
Некоторые из них сидели на скамьях, другие же смотрели на представление с высоты своих седел.
Часто ржали лошади.
Литерный поезд был освещен от хвоста до головы.
-- Да! -- воскликнул Остап. -- Банкет в вагон-ресторане!
Я и забыл!
Какая радость!
Идемте, Корейко, я вас угощаю, я всех угощаю!
Согласно законов гостеприимства!
Коньяк с лимончиком, клецки из дичи, фрикандо с шампиньонами, старое венгерское, новое венгерское, шампанское вино!..
-- Фрикандо, фрикандо, - сказал Корейко злобно, - а потом посадят.
Я не хочу себя афишировать!
-- Я обещаю вам райский ужин на белой скатерти, -настаивал Остап. -- Идемте, идемте!
И вообще бросьте отшельничество, спешите выпить вашу долю спиртных напитков, съесть ваши двадцать тысяч котлет.
Не то налетят посторонние лица и сожрут вашу порцию.
Я устрою вас в литерный поезд, там я свой человек, -- и уже завтра мы будем в сравнительно культурном центре.
А там с нашими миллионами...
Александр Иванович!..
Великому комбинатору хотелось сейчас всех облагодетельствовать, хотелось, чтобы всем было весело.
Темное лицо Корейко тяготило его.
И он принялся убеждать Александра Ивановича.
Он был согласен с тем, что афишировать себя не следует, но к чему морить себя голодом?
Остап и сам толком не разбирал, зачем ему понадобился веселый табельщик, но, раз начав, он не мог уже остановиться.
Под конец он стал даже угрожать:
-- Будете вот сидеть на своем чемодане, а в один погожий денек явится к вам костлявая -- и косой по шее.
А?
Представляете себе аттракцион?
Спешите, Александр Иванович, котлеты еще на столе.
Не будьте твердолобым.
После потери миллиона Корейко стал мягче и восприимчивей.
-- Может, в самом деле проветриться? -- сказал он неуверенно. -- Прокатиться в центр?