ГЛАВА XXXII. ВРАТА ВЕЛИКИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ
В тот печальный и светлый осенний день, когда в московских скверах садовники срезают цветы и раздают их детям, главный сын лейтенанта Шмидта Шура Балаганов спал на скамье в пассажирском зале Рязанского вокзала.
Он лежал, положив голову на деревянный бортик. Мятая кепка была надвинута на нос.
По всему было видно, что бортмеханик "Антилопы" и уполномоченный по копытам несчастлив и нищ.
К его небритой щеке прилипла раздробленная яичная скорлупа.
Парусиновые туфли потеряли форму и цвет и напоминали скорее молдаванские постолы.
Ласточки летали под высоким потолком двухсветного зала.
За большими немытыми окнами виднелись блокировка, семафоры и прочие предметы, нужные в железнодорожном хозяйстве.
Побежали носильщики, и вскоре через зал потянулось население прибывшего поезда.
Последним с перрона вошел пассажир в чистой одежде.
Под расстегнутым легким макинтошем виднелся костюм в мельчайшую калейдоскопическую клетку.
Брюки спускались водопадом на лаковые туфли.
Заграничный вид пассажира дополняла мягкая шляпа, чуть скошенная на лоб.
Услугами носильщика он не воспользовался и нес чемодан сам.
Пассажир лениво шел по опустевшему залу и, несомненно, очутился бы в вестибюле, если б внезапно не заметил плачевной фигуры Балаганова.
Он сощурился, подошел поближе и некоторое время разглядывал спящего.
Потом осторожно, двумя пальцами в перчатке приподнял кепку с лица бортмеханика и улыбнулся,
-- Вставайте, граф, вас зовут из подземелья! - сказал он, расталкивая Балаганова.
Шура сел, потер лицо рукою и только тогда признал пассажира.
-- Командор! -- закричал он.
-- Нет, нет, -- заметил Бендер, защищаясь ладонью, -- не обнимайте меня.
Я теперь гордый.
Балаганов завертелся вокруг командора.
Он не узнавал его.
Переменился не только костюм. Остап похудел, в глазах появилась рассеянность, лицо было покрыто колониальным загаром.
-- Забурел, забурел! - радостно вскрикнул Балаганов. -Вот забурел!
-- Да, я забурел, -- сообщил Бендер с достоинством.
Посмотрите на брюки.
Европа-"А"!
А это видели?
Безымянный палец моей левой руки унизан брильянтовым перстнем.
Четыре карата.
Ну, каковы ваши достижения?
Все еще в сыновьях?
-- Да так, -- замялся Шура, -- больше по мелочам.
В буфете Остап потребовал белого вина и бисквитов для себя и пива с бутербродами для бортмеханика.
-- Скажите, Шура, честно, сколько вам нужно денег для счастья? -- спросил Остап. -- Только подсчитайте все.
-- Сто рублей, - ответил Балаганов, с сожалением отрываясь от хлеба с колбасой.
-- Да нет, вы меня не поняли.
Не на сегодняшний день, а вообще.
Для счастья.
Ясно?
Чтобы вам было хорошо на свете.
Балаганов долго думал, несмело улыбаясь, и, наконец, объявил, что для полного счастья ему нужно шесть тысяч четыреста рублей и что с этой суммой ему будет на свете очень хорошо.
-- Ладно, - сказал Остап, получите пятьдесят тысяч.
Он расстегнул на коленях квадратный саквояж и сунул Балаганову пять белых пачек, перевязанных шпагатом.
У бортмеханика сразу же пропал аппетит.
Он перестал есть, запрятал деньги в карманы и уже не вынимал оттуда рук,
-- Неужели тарелочка? -- спрашивал он восхищенно.
-- Да, да, тарелочка, -- ответил Остап равнодушно. -- С голубой каемкой.