На их места тотчас же явились Тарасов и Паровицкий.
Немедля они принялись подпрыгивать на диванах и нажимать кнопки.
Девушка хлопотливо прыгала вместе с ними.
Не прошло и получаса, как в купе ввалилась первая тройка. Ее пригнала назад тоска по утраченному великолепию.
За нею с конфузливыми улыбками показались еще двое, а потом еще один, усатый.
Усатому была очередь ехать в роскоши только на второй день, и он не мог вытерпеть.
Его появление вызвало особенно возбужденные крики, на которые не замедлил появиться проводник.
-- Что же это, граждане, -- сказал он казенным голосом, -целая шайка-лейка собралась.
Уходите, которые из жесткого вагона.
А то пойду к главному.
Шайка-лейка оторопела.
-- Это гости, -- сказала девушка запечалившись, - они пришли только посидеть.
-- В правилах воспрещается, -- заявил проводник, -уходите.
Усатый попятился к выходу, но тут в конфликт вмешался великий комбинатор.
-- Что же это вы, папаша, -- сказал он проводнику, -пассажиров не надо линчевать без особой необходимости.
Зачем так точно придерживаться буквы закона?
Надо быть гостеприимным.
Знаете, как на Востоке!.
Пойдемте, я вам сейчас все растолкую.
Поговорив с Остапом в коридоре, проводник настолько проникся духом Востока, что, не помышляя уже об изгнании шайки-лейки, принес ей девять стаканов чая в тяжелых подстаканниках и весь запас индивидуальных сухарей.
Он даже не взял денег.
-- По восточному обычаю, -- сказал Остап обществу, -согласно законов гостеприимства, как говорил некий работник кулинарного сектора.
Услуга была оказана с такой легкостью и простотой, что ее нельзя было не принять.
Трещали разрываемые сухарные пакетики, Остап по-хозяйски раздавал чай и вскоре подружился со всеми восемью студентами и одной студенткой.
-- Меня давно интересовала проблема всеобщего, равного и тайного обучения, -- болтал он радостно, - недавно я даже беседовал по этому поводу с индусским философом-любителем.
Человек крайней учености.
Поэтому, что бы он ни сказал, его слова сейчас же записываются на граммофонную пластинку. А так как старик любит поговорить, -- есть за ним такой грешок, -- то пластинок скопилось восемьсот вагонов, и теперь из них уже делают пуговицы.
Начав с этой вольной импровизации, великий комбинатор взял в руки сухарик.
-- Этому сухарику, -- сказал он, -- один шаг до точильного камня.
И этот шаг уже сделан.
Дружба, подогреваемая шутками подобного рода, развивалась очень быстро, и вскоре вся шайка-лейка под управлением Остапа уже распевала частушку:
У Петра Великого
близких нету никого.
Только лошадь и змея,
Вот и вся его семья.
К вечеру Остап знал всех по имени и с некоторыми был уже на "ты".
Но многого из того, что говорили молодые люди, он не понимал.
Вдруг он показался себе ужасно старым.
Перед ним сидела юность, немножко грубая, прямолинейная, какая-то обидно нехитрая.
Он был другим в свои двадцать лет. Он признался себе, что в свои двадцать лет он был гораздо разностороннее и хуже.
Он тогда не смеялся, а только. посмеивался.
А эти смеялись вовсю.
"Чему так радуется эта толстомордая юность? -- подумал он с внезапным раздражением. -- Честное слово, я начинаю завидовать".
Хотя Остап был, несомненно, центром внимания всего купе и речь его лилась без запинки, хотя окружающие и относились к нему наилучшим образом, но не было здесь ни балагановского обожания, ни трусливого подчинения Паниковского, ни преданной любви Козлевича.
В студентах чувствовалось превосходство зрителя перед конферансье.
Зритель слушает гражданина во фраке, иногда смеется, лениво аплодирует ему, но в конце концов уходит домой, и нет ему больше никакого дела до конферансье.
А конферансье после спектакля приходит в артистический клуб, грустно сидит над котлетой и жалуется собрату по Рабису-опереточному комику, что публика его не понимает, а правительство не ценит.
Комик пьет водку и тоже жалуется, что его не понимают.
А чего там не понимать?
Остроты стары, и приемы стары, а переучиваться поздно.