Балаганов захохотал.
Его тешила мысль, что нарушитель конвенции получит законное возмездие.
Машина выбралась на шоссе, прорезав галдящую толпу.
-- Спасите! - закричал Паниковский, когда "Антилопа" с ним поровнялась.
-- Бог подаст, -- ответил Балаганов, свешиваясь за борт.
Машина обдала Паниковского клубами малиновой пыли..
-- Возьмите меня! - вопил Паниковский из последних сил, держась рядом с машиной.
- Я хороший.
Голоса преследователей сливались в общий недоброжелательный гул.
-- Может, возьмем гада? -- спросил Остап.
-- Не надо, - жестоко ответил Балаганов, -- пусть в другой раз знает, как нарушать конвенции.
Но Остап уже принял решение.
-- Брось птицу! -- закричал он Паниковскому и, обращаясь к шоферу, добавил: - Малый ход.
Паниковский немедленно повиновался.
Гусь недовольно поднялся с земли, почесался и как ни в чем не бывало пошел обратно в город.
-- Влезайте, -- предложил Остап, -- черт с вами!
Но больше не грешите, а то вырву руки с корнем.
Паниковский, перебирая ногами, ухватился за кузов, потом налег на борт животом, перевалился в машину, как купающийся в лодку, и, стуча манжетами, упал на дно.
-- Полный ход, - скомандовал Остап.
- Заседание продолжается.
Балаганов надавил грушу, и из медного рожка вырвались старомодные, веселые, внезапно обрывающиеся звуки:
Матчиш прелестный танец.
Та-ра-та...
Матчиш прелестный танец.
Та-ра-та...
И "Антилопа-Гну" вырвалась в дикое поле, навстречу бочке с авиационным бензином.
ГЛАВА IV. ОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕМОДАНИШКО
Человек без шляпы, в серых парусиновых брюках, кожаных сандалиях, надетых по-монашески на босу ногу, и белой сорочке без воротничка, пригнув голову, вышел из низенькой калитки дома номер шестнадцать.
Очутившись на тротуаре, выложенном голубоватыми каменными плитами, он остановился и негромко сказал:
-- Сегодня пятница.
Значит, опять нужно идти на вокзал.
Произнеся эти слова, человек в сандалиях быстро обернулся.
Ему показалось, что за его спиной стоит гражданин с цинковой мордой соглядатая.
Но Малая Касательная улица была совершенно пуста.
Июньское утро еще только начинало формироваться.
Акации подрагивали, роняя на плоские камни холодную оловянную росу.
Уличные птички отщелкивали какую-то веселую дребедень.
В конце улицы, внизу за крышами домов, пылало литое, тяжелое море.
Молодые собаки, печально оглядываясь и стуча когтями, взбирались на мусорные ящики.
Час дворников уже прошел, час молочниц еще не начинался.
Был тот промежуток между пятью и шестью часами, когда дворники, вдоволь намахавшись колючими метлами, уже разошлись по своим шатрам, в городе светло, чисто и тихо, как в государственном банке.
В такую минуту хочется плакать и верить, что простокваша на самом деле полезнее и вкуснее хлебного вина; но уже доносится далекий гром: это выгружаются из дачных поездов молочницы с бидонами.
Сейчас они бросятся в город и на площадках черных лестниц затеют обычную свару с домашними хозяйками.
На миг покажутся рабочие с кошелками и тут же скроются в заводских воротах.
Из фабричных труб грянет дым.
А потом, подпрыгивая от злости, на ночных столиках зальются троечным звоном мириады будильников (фирмы "Павел Буре" -потише, треста точной механики -- позвончее), и замычат спросонок советские служащие, падая с высоких девичьих кроваток.
Час молочниц окончится, наступит час служилого люда.
Но было еще рано, служащие еще спали под своими фикусами.
Человек в сандалиях прошел весь город, почти никого не встретив на пути.
Он шел под акациями, которые в Черноморске несли некоторые общественные функции: на одних висели синие почтовые ящики с ведомственным гербом (конверт и молния), к другим же были прикованы жестяные лоханочки с водою для собак.