На службе Александр Иванович вел себя как сверхсрочный солдат: не рассуждал, был исполнителен, трудолюбив, искателен и туповат.
-- Робкий он какой-то, - говорил о нем начальник финсчета, -- какой-то уж слишком приниженный, преданный какой-то чересчур.
Только объявят подписку на заем, как он уже лезет со своим месячным окладом.
Первым подписывается-- А весь оклад-то -- сорок шесть рублей.
Хотел бы я знать, как он существует на эти деньги...
Была у Александра Ивановича удивительная особенность. Он мгновенно умножал и делил в уме большие трехзначные и четырехзначные числа.
Но это не освободило Корейко от репутации туповатого парня.
-- Слушайте, Александр Иванович, - спрашивал сосед, -сколько будет восемьсот тридцать шесть на четыреста двадцать три?
-- Триста пятьдесят три тысячи шестьсот двадцать восемь, -- отвечал Корейко, помедлив самую малость.
И сосед не проверял результата умножения, ибо знал, что туповатый Корейко никогда не ошибается.
-- Другой бы на его месте карьеру сделал, - говорили и Сахарков, и Дрейфус, и Тезоименицкий, и Музыкант, и Чеважевская, и Борисохлебский, и Лапидус-младший, и старый дурак Кукушкинд, и даже бежавший в сумасшедший дом бухгалтер Берлага, -- а этот-- шляпа!
Всю жизнь будет сидеть на своих сорока шести рублях.
И, конечно, сослуживцы Александра Ивановича, да и сам начальник финсчета товарищ Арников, и не только он, но даже Серна Михайловна, личная секретарша начальника всего "Геркулеса" товарища Полыхаева, - ну, словом, все были бы чрезвычайно удивлены, если б узнали, что Александр Иванович Корейко, смиреннейший из конторщиков, еще только час назад перетаскивал зачем-то с одного вокзала на другой чемодан, в котором лежали не брюки "Столетье Одессы", не бледная курица и не какие-нибудь "Задачи комсомола в деревне", а десять миллионов рублей в иностранной валюте и советских денежных знаках.
В 1915 году мещанин Саша Корейко был двадцатитрехлетним бездельником из числа тех, которых по справедливости называют гимназистами в отставке.
Реального училища он не окончил, делом никаким не занялся, шатался до бульварам и прикармливался у родителей.
От военной службы его избавил дядя, делопроизводитель воинского начальника, и поэтому он без страха слушал крики полусумасшедшего газетчика:
-- Последние телеграммы!
Наши наступают!
Слава богу!
Много убитых и раненых!
Слава богу!
В то время Саша Корейко представлял себе будущее таким образом: он идет по улице -- и вдруг у водосточного желоба, осыпанного цинковыми звездами, под самой стенкой находит 1вишневый, скрипящий, как седло, кожаный бумажник.
В бумажнике очень много денег, две тысячи пятьсот рублей...
А дальше все будет чрезвычайно хорошо.
Он так часто представлял себе, как найдет деньги, что даже точно знал, где это произойдет. На улице Полтавской Победы, в асфальтовом углу, образованном выступом дома, у звездного желоба.
Там лежит он, кожаный благодетель, чуть присыпанный сухим цветом акаций, в соседстве со сплющенным окурком.
На улицу Полтавской Победы Саша ходил каждый день, но, к крайнему его удивлению, бумажника не было.
Он шевелил мусор гимназическим стеком и тупо смотрел на висевшую у парадного хода эмалированную дощечку --
"Податной инспектор Ю. М. Соловейский".
И Саша ошалело брел домой, валился на красный плюшевый диван и мечтал о богатстве, оглушаемый ударами сердца и пульсов.
Пульсы были маленькие, злые, нетерпеливые.
Революция семнадцатого года согнала Корейко с плюшевого дивана.
Он понял, что может сделаться счастливым наследником незнакомых ему богачей.
Он почуял, что по всей стране валяется сейчас великое множество беспризорного золота, драгоценностей, превосходной мебели, картин и ковров, шуб и сервизов.
Надо только не упустить минуты и побыстрее схватить богатство.
Но тогда он был еще глуп и молод.
Он захватил большую квартиру, владелец которой благоразумно уехал на французском пароходе в Константинополь, и открыто в ней зажил.
Целую неделю он врастал в чужой богатый быт исчезнувшего коммерсанта, пил найденный в буфете мускат, закусывая его пайковой селедкой, таскал на базар разные безделушки и был немало удивлен, когда его арестовали.
Он вышел из тюрьмы через пять месяцев.
От мысли своей сделаться богачом он не отказался, но понял, что дело это требует скрытности, темноты и постепенности.
Нужно было надеть на себя защитную шкуру, и она пришла к Александру Ивановичу в виде высоких оранжевых сапог, бездонных синих бриджей и долгополого френча работника по снабжению продовольствием.
В то беспокойное время все сделанное руками человеческими служило хуже, чем раньше: дома не спасали от холода, еда не насыщала, электричество зажигалось только по случаю большой облавы на дезертиров и бандитов, водопровод подавал воду только в первые этажи, а трамваи совсем не работали.
Все же силы стихийные стали злее и опаснее: зимы были холодней, чем прежде, ветер был сильнее, и простуда, которая раньше укладывала человека в постель на три дня, теперь в те же три дня убивала его.
И молодые люди без определенных занятий кучками бродили по улицам, бесшабашно распевая песенку о деньгах, потерявших свою цену:
Залетаю я в буфет, Ни копейки денег нет, Разменяйте десять миллио-нов...
Александр Иванович с беспокойством видел, как деньги, которые он наживал с великими ухищрениями, превращаются в ничто.
Тиф валил людей тысячами.
Саша торговал краденными из склада медикаментами.
Он заработал на тифе пятьсот миллионов, но денежный курс за месяц превратил их в пять миллионов.
На сахаре он заработал миллиард. Курс превратил эти деньги в порошок.