Совершенно ясно, что некоторое время мы продержимся впереди автопробега, снимая пенки, сливки и тому подобную сметану с этого высококультурного начинания.
Речь великого комбинатора произвела огромное впечатление.
Козлевич бросал на командора преданные взгляды.
Балаганов растирал ладонями свои рыжие вихры и заливался смехом.
Паниковский, в предвкушении безопасной наживы, кричал "ура".
-- Ну, хватит эмоций, - сказал Остап, -- Ввиду наступления темноты объявляю вечер открытым.
Стоп!
Машина остановилась, и усталые антилоповцы сошли на землю.
В поспевающих хлебах кузнечики ковали свое маленькое счастье.
Пассажиры уже уселись в кружок у самой дороги, а старая "Антилопа" все еще кипятилась: иногда сам по себе потрескивал кузов, иногда слышалось в моторе короткое бряканье.
Неопытный Паниковский развел такой большой костер, что казалось -- горит целая деревня.
Огонь, сопя, кидался во все стороны.
Покуда путешественники боролись с огненным столбом, Паниковский, пригнувшись, убежал в поле и вернулся, держа в руке теплый кривой огурец.
Остап быстро вырвал его из рук Паниковского, говоря:
-- Не делайте из еды культа.
После этого он съел огурец сам.
Поужинали колбасой, захваченной из дому хозяйственным Козлевичем, и заснули под звездами.
-- Ну-с, -- сказал на рассвете Остап Козлевичу, приготовьтесь как следует.
Такого дня, какой предстоит сегодня, ваше механическое корыто еще не видело и никогда не увидит.
Балаганов схватил цилиндрическое ведро с надписью
"Арбатовский родильный дом" и побежал за водой на речку.
Адам Казимирович поднял капот машины, посвистывая, запустил руки в мотор и стал копаться в его медных кишечках.
Паниковский оперся спиной на автомобильное колесо и, пригорюнившись, не мигая, смотрел на клюквенный солнечный сегмент, появившийся над горизонтом.
У Паниковского оказалось морщинистое лицо со множеством старческих мелочей: мешочков, пульсирующих жилок и клубничных румянцев.
Такое лицо бывает у человека, который прожил долгую порядочную жизнь, имеет взрослых детей, пьет по утрам здоровый кофе "Желудин" и пописывает в учрежденской стенгазете под псевдонимом
"Антихрист".
-- Рассказать вам, Паниковский, как вы умрете? неожиданно сказал Остап.
Старик вздрогнул и обернулся.
-- Вы умрете так.
Однажды, когда вы вернетесь в пустой, холодный номер гостиницы "Марсель" (это будет где-нибудь в уездном городе, куда занесет вас профессия), вы почувствуете себя плохо.
У вас отнимется нога.
Голодный и небритый, вы будете лежать на деревянном топчане, и никто к вам не придет. Паниковский, никто вас не пожалеет.
Детей вы не родили из экономии, а жен бросали.
Вы будете мучиться целую неделю.
Агония ваша будет ужасна.
Вы будете умирать долго, и это всем надоест.
Вы еще не совсем умрете, а бюрократ, заведующий гостиницей, уже напишет отношение в отдел коммунального хозяйства о выдаче бесплатного гроба...
Как ваше имя и отчество?
-- Михаил Самуэлевич, -- ответил пораженный Паниковский.
-- ... о выдаче бесплатного гроба для гражданина М. С.
Паниковского.
Впрочем, не надо слез, годика два вы еще протянете.
Теперь -- к делу.
Нужно позаботиться о культурно-агитационной стороне нашего похода.
Остап вынул из автомобиля свой акушерский саквояж и положил его на траву.
-- Моя правая рука, -- сказал великий комбинатор, похлопывая саквояж по толстенькому колбасному боку. -- Здесь все, что только может понадобиться элегантному гражданину моих лет и моего размаха.
Бендер присел над чемоданчиком, как бродячий китайский фокусник над своим волшебным мешком, и одну за другой стал вынимать различные вещи.
Сперва он вынул красную нарукавную повязку, на которой золотом было вышито слово "Распорядитель".
Потом на траву легла милицейская фуражка с гербом города Киева, четыре колоды карт с одинаковой рубашкой и пачка документов с круглыми сиреневыми печатями.
Весь экипаж "Антилопы-Гну"с уважением смотрел на саквояж.