Генералгубернатор.
В прошлую пятницу.
Всю ночь снился.
И, помнится, рядом с ним еще полицмейстер стоял в узорных шальварах.
-- Ах, как хорошо! - сказал старик.
- А не снился ли вам приезд государя-императора в город Кострому?
-- В Кострому?
Было такое сновиденье.
Позвольте, когда же это?..
Ну да, третьего февраля сего года.
Государь-император, а рядом с ним, помнится, еще граф Фредерикс стоял, такой, знаете, министр двора.
-- Ах ты господи! -- заволновался старик. -- Что ж это мы здесь стоим?
Милости просим ко мне.
Простите, вы не социалист?
Не партиец?
-- Ну, что вы! - добродушно сказал Остап.
- Какой же я партиец?
Я беспартийный монархист.
Слуга царю, отец солдатам.
В общем, взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать...
-- Чайку, чайку не угодно ли? -- бормотал старик, подталкивая Бендера к двери.
В домике оказалась одна комната с сенями.
На стенах висели портреты господ в форменных сюртуках.
Судя по петлицам, господа эти служили в свое время по министерству народного просвещения.
Постель имела беспорядочный вид и свидетельствовала о том, что хозяин проводил на ней самые беспокойные часы своей жизни.
-- И давно вы живете таким анахоретом? - спросил Остап.
-- С весны, - ответил старик.
- Моя фамилия Хворобьев.
Здесь, думал я, начнется новая жизнь.
А ведь что вышло?
Вы только поймите...
Федор Никитич Хворобьев был монархистом и ненавидел советскую власть.
Эта власть была ему противна.
Он, когда-то попечитель учебного округа, принужден был служить заведующим методологическопедагогическим сектором местного Пролеткульта.
Это вызывало в нем отвращение.
До самого конца своей службы он не знал, как расшифровать слово "Пролеткульт", и от этого презирал его еще больше.
Дрожь омерзения вызывали в нем одним своим видом члены месткома, сослуживцы и посетители методологическо-педагогического сектора.
Он возненавидел слово "сектор".
О, этот сектор!
Никогда Федор Никитич, ценивший все изящное, а в том числе и геометрию, не предполагал, что это прекрасное математическое понятие, обозначающее часть площади криволинейной фигуры, будет так опошлено.
На службе Хворобьева бесило многое: заседания, стенгазеты, займы.
Но и дома он не находил успокоения своей гордой душе.
Дома тоже были стенгазеты, займы, заседания.
Знакомые говорили исключительно о хамских, по мнению Хворобьева, вещах: о жалованье, которое они называли зарплатой, о месячнике помощи детям и о социальной значимости пьесы "Бронепоезд".
Никуда нельзя было уйти от советского строя.
Когда огорченный Хворобьев одиноко прогуливался по улицам города, то и здесь из толпы гуляющих вылетали постылые фразы:
-- ...
Тогда мы постановили вывести его из состава правления...
-- ...
А я так и сказал: на ваше РКК примкамера есть, примкамера!