У меня просто нет времени.
Я, видите ли, турист-спортсмен, сейчас мне надо произвести небольшую починку своего автомобиля, так что разрешите закатить его к вам в сарай.
А насчет причины вы не беспокойтесь. Я ее устраню на обратном пути.
Дайте только пробег окончить.
Одуревший от тяжелых снов монархист охотно разрешил милому и отзывчивому молодому человеку воспользоваться сараем.
Он набросил поверх сорочки пальто, надел на босу ногу калоши и вышел вслед за Бендером во двор.
-- Так, значит, можно надеяться? -- спрашивал он, семеня за своим ранним гостем.
-- Не сомневайтесь, - небрежно отвечал командор, - как только советской власти не станет, вам сразу станет как-то легче.
Вот увидите!
Через полчаса "Антилопа" была спрятана у Хворобьева и оставлена под надзором Козлевича и Паниковского.
Бендер в сопровождении Балаганова отправился в город за красками.
Молочные братья шли навстречу солнцу, пробираясь к центру города.
На карнизах домов прогуливались серые голуби.
Спрыснутые водой деревянные тротуары были чисты и прохладны.
Человеку с неотягченной совестью приятно в такое утро выйти из дому, помедлить минуту у ворот, вынуть из кармана коробочку спичек, на которой изображен самолет с кукишем вместо пропеллера и подписью
"Ответ Керзону", полюбоваться на свежую пачку папирос и закурить, спугнув кадильным дымом пчелу с золотыми позументами на брюшке.
Бендер и Балаганов подпали под влияние утра, опрятных улиц и бессребреников-голубей.
На время им показалось, что совесть их ничем не отягчена, что все их любят, что они женихи, идущие на свидание с невестами.
Внезапно дорогу братьям преградил человек со складным мольбертом и полированным ящиком для красок в руках.
Он имел настолько взбудораженный вид, словно бы только что выскочил из горящего здания, успев спасти из огня лишь мольберт и ящик.
-- Простите, -- звонко сказал он, -- тут только что должен был пройти товарищ Плотский-Поцелуев.
Вы его не встретили?
Он здесь не проходил?
-- Мы таких никогда не встречаем, -- грубо сказал Балаганов.
Художник толкнул Бендера в грудь, сказал "пардон" и устремился дальше.
-- Плотский-Поцелуев? -- ворчал великий комбинатор, который еще не завтракал. -- У меня самого была знакомая акушерка по фамилии Медуза-Горгонер, и я не делал из этого шума, не бегал по улицам с криками:
"Не видали ли вы часом гражданки МедузыГоргонер?
Она, дескать, здесь прогуливалась".
Подумаешь!
Плотский-Поцелуев!
Не успел Бендер закончить своей тирады, как прямо на него выскочили два человека с черными мольбертами и полированными этюдниками.
Это были совершенно различные люди.
Один из них, как видно, держался того взгляда, что художник обязательно должен быть волосатым, и по количеству растительности на лице был прямым заместителем Генриха Наваррского в СССР.
Усы, кудри и бородка очень оживляли его плоское лицо.
Другой был просто лыс, и голова у него была скользкая и гладкая, как стеклянный абажур.
-- Товарища Плотского... -- сказал заместитель Генриха Наваррского, задыхаясь.
-- Поцелуева, - добавил абажур.
-- Не видели? -- прокричал Наваррский.
-- Он здесь должен прогуливаться, - объяснил абажур.
Бендер отстранил Балаганова, который раскрыл было рот для произнесения ругательства, и с оскорбительной вежливостью сказал:
-- Товарища Плотского мы не видели, но если указанный товарищ вас действительно интересует, то поспешите.
Его ищет какой-то трудящийся, по виду художник-пушкарь.
Сцепляясь мольбертами и пихая друг друга, художники бежали дальше.
В это время из-за угла вынесся извозчичий экипаж.
В нем сидел толстяк, у которого под складками синей толстовки угадывалось потное брюхо.
Общий вид пассажира вызывал в памяти старинную рекламу патентованной мази, начинавшуюся словами:
"Вид голого тела, покрытого волосами, производит отталкивающее впечатление".
Разобраться в профессии толстяка было нетрудно.
Он придерживал рукою большой стационарный мольберт.
В ногах у извозчика лежал полированный ящик, в котором, несомненно, помещались краски.