С течением времени Мухин стал употреблять также и другие злаки.
Имели громовой успех портреты из проса, пшеницы и мака, смелые наброски кукурузой и ядрицей, пейзажи из риса и натюрморты из пшена.
Сейчас он работал над групповым портретом.
Большое полотно изображало заседание окрплана.
Эту картину Феофан готовил из фасоли и гороха.
Но в глубине души он оставался верен овсу, который сделал ему карьеру и сбил с позиций диалектических станковистов.
-- Овсом оно, конечно, способнее! - воскликнул Остап.
- А Рубене-то с Рафаэлем дураки-маслом старались.
Мы тоже дураки, вроде Леонардо да Винчи.
Дайте нам желтой эмалевой краски.
Расплачиваясь с разговорчивым продавцом, Остап спросил:
-- Да, кстати, кто такой Плотский-Поцелуев?
А то мы, знаете, не здешние, не в курсе дела.
-- Товарищ Поцелуев -- известный работник центра, наш горожанин.
Теперь из Москвы в отпуск приехал.
-- Все понятно, - сказал Остап.
- Спасибо за информацию.
До свидания!
На улице молочные братья завидели диалектических станковистов.
Все четверо, с лицами грустными и томными, как у цыган, стояли на перекрестке.
Рядом с ними торчали мольберты, составленные в ружейную пирамиду.
-- Что, служивые, плохо? - спросил Остап.
- Упустили Плотского-Поцелуева?
-- Упустили, -- застонали художники. -- Из рук ушел.
-- Феофан перехватил? -- спросил Остап, обнаруживая хорошее знакомство с предметом.
-- Уже пишет, халтурщик, -- ответил заместитель Генриха Наваррского. -- Овсом.
К старой манере, говорит, перехожу.
Жалуется, лабазник, на кризис жанра.
-- А где ателье этого деляги? -- полюбопытствовал Остап.
Хочется бросить взгляд.
Художники, у которых было много свободного времени, охотно повели Остапа и Балаганова к Феофану Мухину.
Феофан работал у себя в садике, на открытом воздухе.
Перед ним на табуретке сидел товарищ Плотский, человек, видимо, робкий.
Он, не дыша, смотрел на художника, который, как сеятель на трехчервонной бумажке, захватывал горстями овес из лукошка и бросал его по холсту.
Мухин хмурился.
Ему мешали воробьи.
Они дерзко подлетали к картине и выклевывали из нее отдельные детали.
-- Сколько вы получите за эту картину? -- застенчиво спросил Плотский.
Феофан приостановил сев, критически посмотрел на свое произведение и задумчиво ответил:
-- Что ж! Рублей двести пятьдесят музей за нее даст.
-- Однако дорого.
-- А овес-то нынче, - сказал Мухин певуче, - не укупишь.
Он дорог, овес-то!
-- Ну, как яровой клин? -- спросил Остап, просовывая голову сквозь решетку садика. -- Посевкампания, я вижу, проходит удачно.
На сто процентов!
Но - все это чепуха по сравнению с тем, что я видел в Москве.
Там один художник сделал картину из волос.
Большую картину со многими фигурами, заметьте, идеологически выдержанную, хотя художник и пользовался волосами беспартийных, - был такой грех.
Но идеологически, повторяю, картина была замечательно выдержана.
Называлась она