И рифма пропадает хорошая.
-- А ты вместо "бог" поставь "рок", - сказала Зося.
Но испуганный Синицкий отказался от "рока".
-- Это тоже мистика.
Я знаю.
Ах, маху дал!
Что же это будет, Зосенька?
Зося равнодушно посмотрела на деда и посоветовала сочинить новую шараду.
-- Все равно, -- сказала она, -- слово с окончанием "ция" у тебя не выходит.
Помнишь, как ты мучился со словом "теплофикация"?
-- Как же, -- оживился старик, -- я еще третьим слогом поставил "кац" и написал так:
"А третий слог, досуг имея, узнает всяк фамилию еврея".
Не взяли эту шараду. Сказали:
"Слабо, не подходит".
Маху дал!
И старик, усевшись за свой стол, начал разрабатывать большой, идеологически выдержанный ребус.
Первым долгом он набросал карандашом гуся, держащего в клюве букву
"Г", большую и тяжелую, как виселица.
Работа ладилась.
Зося принялась накрывать к обеду.
Она переходила от буфета с зеркальными иллюминаторами к столу и выгружала посуду.
Появились фаянсовая суповая чашка с отбитыми ручками, тарелки с цветочками и без цветочков, пожелтевшие вилки и даже компотница, хотя к обеду никакого компота не предполагалось.
Вообще дела Синицких были плохи.
Ребусы и шарады приносили в дом больше волнений, чем денег.
С домашними обедами, которые старый ребусник давал знакомым гражданам и которые являлись главной статьей семейного дохода, тоже было плохо.
Подвысоцкий и Бомзе уехали в отпуск, Стульян женился на гречанке и стал обедать дома, а Побирухина вычистили из учреждения по второй категории, и он от волнения потерял аппетит и отказался от обедов.
Теперь он ходил по городу, останавливал знакомых и произносил одну и ту же полную скрытого сарказма фразу:
"Слышали новость?
Меня вычистили по второй категории".
И некоторые знакомые сочувственно отвечали:
"Вот наделали делов эти Маркс и Энгельс! " А некоторые ничего не отвечали, косили на Побирухина огненным глазом и проносились мимо, тряся портфелями.
В конце концов из всех нахлебников остался один, да и тот не платил уже неделю, ссылаясь на задержку жалованья.
Недовольно задвигав плечами, Зося отправилась в кухню, а когда вернулась, за обеденным столом сидел последний столовник -- Александр Иванович Корейко.
В обстановке неслужебной Александр Иванович не казался человеком робким и приниженным.
Но все же настороженное выражение ни на минуту не сходило с его лица.
Сейчас он внимательно разглядывал новый ребус Синицкого.
Среди прочих загадочных рисунков был там нарисован куль, из которого сыпались буквы "Т", елка, из-за которой выходило солнце, и воробей, сидящий на нотной строке.
Ребус заканчивался перевернутой вверх запятой.
-- Этот ребус трудненько будет разгадать, -- говорил Синицкий, похаживая вокруг столовника. -- Придется вам посидеть над ним!
-- Придется, придется, -- ответил Корейко с усмешкой, -только вот гусь меня смущает.
К чему бы такой гусь?
А-а-а!
Есть! Готово!
"В борьбе обретешь ты право свое"?
-- Да, -- разочарованно протянул старик, -- как это вы так быстро угадали?
Способности большие.
Сразу видно счетовода первого разряда.
-- Второго разряда, -- поправил Корейко. -- А для чего вы этот ребус приготовили?
Для печати?
-- Для печати.