-- И совершенно напрасно, -- сказал Корейко, с любопытством поглядывая на борщ, в котором плавали золотые медали жира.
Было в этом борще что-то заслуженное, что-то унтер-офицерское. -- "В борьбе обретешь ты право свое" -- это эсеровский лозунг.
Для печати не годится.
-- Ах ты боже мой! - застонал старик.
- Царица небесная!
Опять маху дал.
Слышишь, Зосенька?
Маху дал.
Что же теперь делать?
Старика успокаивали.
Кое-как пообедав, он немедленно поднялся, собрал сочиненные за неделю загадки, надел лошадиную соломенную шляпу и сказал:
-- Ну, Зосенька, пойду в "Молодежные ведомости".
Немножко беспокоюсь за алгеброид, но, в общем, деньги я там достану.
В комсомольском журнале "Молодежные ведомости" старика часто браковали, корили за отсталость, но все-таки не обижали, и журнал этот был единственным местом, откуда к старику бежал тоненький денежный ручеек.
Синицкий захватил с собой шараду, начинающуюся словами:
"Мой первый слог на дне морском", два колхозных лотогрифа и один алгеброид, в котором, путем очень сложного умножения и деления, доказывалось преимущество советской власти перед всеми другими властями.
Когда ребусник ушел, Александр Иванович мрачно принялся рассматривать Зосю.
Александр Иванович столовался у Синицких сначала потому, что обеды там были дешевые и вкусные.
К тому же основным правилом он поставил себе ни на минуту не забывать о том, что он мелкий служащий.
Он любил поговорить о трудности существования в большом городе на мизерное жалованье.
Но с некоторых пор цена и вкус обедов потеряли для него то отвлеченное и показательное значение, которое он им придавал.
Если бы от него потребовали и он мог сделать это не таясь, то платил бы за обед не шестьдесят копеек, как он это делал теперь, а три или даже пять тысяч рублей.
Александр Иванович, подвижник, сознательно изнурявший себя финансовыми веригами, запретивший себе прикасаться ко всему, что стоит дороже полтинника, и в то же время раздраженный тем, что из боязни потерять миллионы он не может открыто истратить ста рублей, влюбился со всей решительностью, на которую способен человек сильный, суровый и озлобленный бесконечным ожиданием.
Сегодня, наконец, он решил объявить Зосе о своих чувствах и предложить свою руку, где бился пульс, маленький и злой, как хорек, и свое сердце, стянутое сказочными обручами.
-- Да, - сказал он, - такие-то дела, Зося Викторовна.
Сделав это сообщение, гражданин Корейко схватил со стола пепельницу, на которой был написан дореволюционный лозунг:
"Муж, не серди свою жену", и стал внимательно в нее вглядываться.
Тут необходимо разъяснить, что нет на свете такой девушки, которая не знала бы по крайней мере за неделю о готовящемся изъявлении чувств.
Поэтому Зося Викторовна озабоченно вздохнула, остановившись перед зеркалом.
У нее был тот спортивный вид, который за последние годы приобрели все красивые девушки. Проверив это обстоятельство, она уселась против Александра Ивановича и приготовилась слушать.
Но Александр Иванович ничего не сказал.
Он знал только две роли: служащего и подпольного миллионера.
Третьей он не знал.
-- Вы слышали новость? -- спросила Зося. -- Побирухина вычистили.
-- У нас тоже чистка началась, - ответил Корейко, -многие полетят.
Например, Лапидус-младший.
Да и Лапидус-старший тоже хорош...
Здесь Корейко заметил, что идет по тропинке бедного служащего. Свинцовая задумчивость снова овладела им.
-- Да, да, - сказал он, - живешь так в одиночестве, не зная наслаждений.
-- Чего, чего не зная? -- оживилась Зося.
-- Не зная женской привязанности, - заметил Корейко спертым голосом.
Не видя никакой поддержки со стороны Зоси, он развил свою мысль.
Он уже стар.
То есть не то чтоб стар, но не молод.
И даже не то чтоб не молод, а просто время идет, годы проходят.
Идут года.
И вот это движение времени навевает на него разные мысли.
О браке, например.
Пусть не думают, что он какой-то такой.
Он хороший в общем.