Служащие помельче занимались в рублевых номерах четвертого этажа, где останавливались в свое время деревенские батюшки, приезжавшие на епархиальные съезды, или маленькие коммивояжеры с варшавскими усиками.
Там еще пахло подмышками и стояли розовые железные умывальники.
В номерах почище, куда заезжали бильярдные короли и провинциальные драматические артисты, разместились заведующие секциями, их помощники и завхоз.
Здесь уже было получше: стояли платяные шкафы с зеркалами и пол был обшит рыжим линолеумом.
В роскошных номерах с ваннами и альковами гнездилось начальство.
В белых ваннах валялись дела, а в полутемных альковах висели диаграммы и схемы, наглядно рисовавшие структуру "Геркулеса", а также связь его с периферией.
Тут сохранились дурацкие золоченые диванчики, ковры и ночные столики с мраморными досками.
В некоторых альковах стояли даже панцирные никелированные кровати с шариками.
На них тоже лежали дела и всякая нужная переписка.
Это было чрезвычайно удобно, так как бумажки всегда находились под. рукой.
В одном из таких номеров, в номере пятом, останавливался в 1911 году знаменитый писатель Леонид Андреев.
Все геркулесовцы это знали, и номер пятый почему-то пользовался в учреждении дурной славой.
Со всеми ответственными работниками, устраивавшими здесь свой кабинет, обязательно приключалась какая-нибудь беда.
Не успевал номер пятый как следует войти в курс дела, как его уже снимали и бросали на иную работу.
Хорошо еще, если без выговора.
А то бывало и с выговором, бывало с опубликованием в печати, бывало и хуже, о чем даже упоминать неприятно.
-- Демонский номер, - в один голос утверждали потерпевшие. -- Ну кто мог подозревать?
И на голову писателя, автора страшного "Рассказа о семи повешенных", падали ужаснейшие обвинения, будто бы именно он повинен в том, что т.
Лапшин принял на службу шестерых родных братьев-богатырей, что т.
Справченко в заготовке древесной коры понадеялся на самотек, чем эти заготовки и провалил, и что т.
Индокитайский проиграл в польский банчок 7384 рубля 03 коп. казенных денег.
Как Индокитайский ни вертелся, как ни доказывал в соответствующих инстанциях, что 03 коп. он израсходовал на пользу государства и что он может представить на указанную сумму оправдательные документы, ничто ему не помогло.
Тень покойного писателя была неумолима, и осенним вечером Индокитайского повели на отсидку.
Действительно, нехороший был этот номер пятый.
Начальник всего "Геркулеса" т.
Полыхаев помещался в бывшем зимнем саду, секретарша его Серна Михайловна то, и дело мелькала среди уцелевших пальм и сикомор.
Там же стоял длинный, как вокзальный перрон, стол, покрытый малиновым сукном, за которым происходили частые и длительные заседания правления.
А с недавнего времени в комнате э 262, где некогда помещалась малая буфетная, засела комиссия по чистке в числе восьми ничем не выдающихся с виду товарищей с серенькими глазами.
Приходили они аккуратно каждый день и все читали какие-то служебные бумаженции.
Когда Остап и Балаганов поднимались по лестнице, раздался тревожный звонок, и сразу же из всех комнат выскочили служащие.
Стремительность этого маневра напоминала корабельный аврал.
Однако это был не аврал, а перерыв для завтрака.
Иные из служащих поспешили в буфет, чтобы успеть захватить бутерброды с красной икрой.
Иные же делали променад в коридорах, закусывая на ходу.
Из планового отдела вышел служащий благороднейшей наружности.
Молодая круглая борода висела на его бледном ласковом лице.
В руке он держал холодную котлету, которую то и дело подносил ко рту, каждый раз ее внимательно оглядев.
В этом занятии служащему чуть не помешал Балаганов, желавший узнать, на каком этаже находится финсчетный отдел.
-- Разве вы не видите, товарищ, что я закусываю? -- сказал служащий, с негодованием отвернувшись от Балаганова.
И, не обращая больше внимания на молочных братьев, он погрузился в разглядывание последнего кусочка котлеты.
Осмотрев его со всех сторон самым тщательным образом и даже понюхав на прощанье, служащий отправил его в рот, выпятил грудь, сбросил с пиджака крошки и медленно подошел к другому служащему, стоявшему у дверей своего отдела.
-- Ну что, -- спросил он, оглянувшись, -- как самочувствие?
-- Лучше б не спрашивали, товарищ Бомзе, -- ответил тот и, тоже оглянувшись, добавил: - Разве это жизнь?
Нет никакого простора индивидуальности.
Все одно и то же, пятилетка в четыре года, пятилетка в три года.
-- Да, да, - зашептал Бомзе, - просто ужас какойто!
Я с вами совершенно согласен.
Именно никакого простора для индивидуальности, никаких стимулов, никаких личных перспектив.
Жена, сами понимаете, домашняя хозяйка, и та говорит, что нет стимулов, нет личных перспектив.
Вздохнув, Бомзе двинулся навстречу другому служащему.