Пойдем посмотрим.
Сдружившиеся дети лейтенанта Шмидта вышли из-за угла и подступили к окну председательского кабинета.
За туманным, немытым стеклом сидел председатель.
Он быстро писал.
Как у всех пишущих, лицо у него. было скорбное.
Вдруг он поднял голову.
Дверь распахнулась, и в комнату проник Паниковский.
Прижимая шляпу к сальному пиджаку, он остановился около стола и долго шевелил толстыми губами.
После этого председатель подскочил на стуле и широко раскрыл рот.
Друзья услышали протяжный крик.
Со словами "все назад" Остап увлек за собою Балаганова.
Они побежали на бульвар и спрятались за деревом.
-- Снимите шляпы, -- сказал Остап, -- обнажите головы.
Сейчас состоится вынос тела.
Он не ошибся.
Не успели еще замолкнуть раскаты и переливы председательского голоса, как в портале исполкома показались два дюжих сотрудника.
Они несли Паниковского.
Один держал его за руки, а Другой за ноги.
-- Прах покойного, -- комментировал Остап, -- был вынесен на руках близкими и друзьями.
Сотрудники вытащили третье глупое дитя лейтенанта Шмидта на крыльцо и принялись неторопливо раскачивать.
Паниковский молчал, покорно глядя в синее небо.
-- После непродолжительной гражданской панихиды... - начал Остап.
В ту же самую минуту сотрудники, придав телу Паниковского достаточный размах и инерцию, выбросили его на улицу.
-- ... тело было предано земле, - закончил Бендер.
Паниковский шлепнулся на землю, как жаба.
Он быстро поднялся и, кренясь набок сильнее прежнего, побежал по Бульвару Молодых Дарований с невероятной быстротой.
-- Ну, теперь расскажите, - промолвил Остап, - каким образом этот гад нарушил конвенцию и какая это была конвенция.
ГЛАВА II. ТРИДЦАТЬ СЫНОВЕЙ ЛЕЙТЕНАНТА ШМИДТА
Хлопотливо проведенное утро окончилось.
Бендер и Балаганов, не сговариваясь, быстро пошли в сторону от исполкома.
По главной улице на раздвинутых крестьянских ходах везли длинный синий рельс.
Такой звон и пенье стояли на главной улице, будто возчик в рыбачьей брезентовой прозодежде без не рельс, а оглушительную музыкальную ноту.
Солнце ломилось в стеклянную витрину магазина наглядных пособий, где над глобусами, черепами и картонной, весело раскрашенной печенью пьяницы дружески обнимались два скелета.
В бедном окне мастерской штемпелей и печатей наибольшее место занимали эмалированные дощечки с надписями: "Закрыто на обед", "Обеденный перерыв от 2 до 3 ч. дня", "Закрыто на обеденный перерыв", просто "Закрыто", "Магазин закрыт" и, наконец, черная фундаментальная доска с золотыми буквами: "Закрыто для переучета товаров".
По-видимому, эти решительные тексты пользовались в городе Арбатове наибольшим спросом.
На все прочие явления жизни мастерская штемпелей и печатей отозвалась только одной синей табличкой: "Дежурная няня".
Затем, один за другим, расположились подряд три магазина духовых инструментов, мандолин и басовых балалаек.
Медные трубы, развратно сверкая, возлежали на витринных ступеньках, обтянутых красным коленкором.
Особенно хорош был бас-геликон.
Он был так могуч, так лениво грелся на солнце, свернувшись в кольцо, что его следовало бы содержать не в витрине, а в столичном зоопарке, где-нибудь между слоном н удавом, И чтобы в дни отдыха родители водили к нему детей и говорили бы:
"Вот, деточка, павильон геликона.
Геликон сейчас спит.
А когда проснется, то обязательно станет трубить".
И чтобы дети смотрели на удивительную трубу большими чудными глазами.
В другое время Остап Бендер обратил бы внимание и на свежесрубленные, величиной в избу, балалайки, и на свернувшиеся от солнечного жара граммофонные пластинки, и на пионерские барабаны, которые своей молодцеватой раскраской наводили на мысль о том, что пуля -- дура, а штык -- молодец, -- но сейчас ему было не до того.
Он хотел есть.
-- Вы, конечно, стоите на краю финансовой пропасти? -спросил он Балаганова.
-- Это вы насчет денег? -- сказал Шура. -- Денег у меня нет уже целую неделю.
-- В таком случае вы плохо кончите, молодой, человек, -наставительно сказал Остап. -- Финансовая пропасть-самая глубокая из всех пропастей, в нее можно падать всю жизнь.
Ну ладно, не горюйте.