-- Товарищ Лоханкин, -- ошеломленно сказал Птибурдуков, хватаясь за усы.
-- Уйди, уйди, тебя я ненавижу, - продолжал Васисуалий, раскачиваясь, как старый еврей на молитве, -- ты гнида жалкая и мерзкая притом.
Не инженер ты -- хам, мерзавец, сволочь, ползучий гад и сутенер притом!
-- Как вам не стыдно, Васисуалий Андреич, -- сказал заскучавший Птибурдуков, -- даже просто глупо.
Ну, подумайте, что вы делаете?
На втором году пятилетки...
-- Он мне посмел сказать, что это глупо!
Он, он, жену укравший у меня!
Уйди, Птибурдуков, не то тебе по вые, по шее то есть, вам я надаю.
-- Больной человек, -- сказал Птибурдуков, стараясь оставаться в рамках приличия.
Но Варваре эти рамки были тесны.
Она схватила со стола уже засохший зеленый бутерброд и подступила к голодающему.
Лоханкин защищался с таким отчаянием, словно бы его собирались кастрировать.
Птибурдуков отвернулся и смотрел в окно на конский каштан, цветущий белыми свечками.
Позади себя он слышал отвратительное мычание Лоханкина и крики Варвары:
"Ешь, подлый человек!
Ешь, крепостник! "
На другой день, расстроенная неожиданным препятствием, Варвара не пошла на службу.
Голодающему стало хуже.
-- Вот уже и рези в желудке начались, -- сообщил он удовлетворенно, - а там цынга на почве недоедания, выпадение волос и зубов.
Птибурдуков привел брата-военного врача.
Птибурдуков-второй долго прикладывал ухо к туловищу Лоханкина и прислушивался к работе его органов с той внимательностью, с какой кошка прислушивается к движению мыши, залезшей в сахарницу.
Во время осмотра Васисуалий глядел на свою грудь, мохнатую, как демисезонное пальто, полными слез глазами.
Ему было очень жалко себя.
Птибурдуков-второй посмотрел на Птибурдукова-первого и сообщил, что больному диеты соблюдать не надо.
Есть можно все. Например, суп, котлеты, компот.
Можно также -- хлеб, овощи, фрукты.
Не исключена рыба.
Курить можно, конечно соблюдая меру.
Пить не советует, но для аппетита неплохо было бы вводить в организм рюмку хорошего портвейна.
В общем, доктор плохо разобрался в душевной драме Лоханкиных.
Сановито отдуваясь и стуча сапогами, он ушел, заявив на прощание, что больному не возбраняется также купаться в море и ездить на велосипеде.
Но больной не думал вводить в организм ни компота, ни рыбы, ни котлет, ни прочих разносолов.
Он не пошел к морю купаться, а продолжал лежать на диване, осыпая окружающих бранчливыми ямбами.
Варвара почувствовала к нему жалость.
"Из-за меня голодает, -- размышляла она с гордостью, -- какая все-таки страсть.
Способен ли Сашук на такое высокое чувство? " И она бросала беспокойные взгляды на сытого Сашука, вид которого показывал, что любовные переживания не помешают ему регулярно вводить в организм обеды и ужины.
И даже один раз, когда Птибурдуков вышел из комнаты, она назвала Васисуалия "бедненьким".
При этом у рта голодающего снова появился бутерброд и снова был отвергнут,
"Еще немного выдержки, -подумал Лоханкин, -- и не видать Птибурдукову моей Варвары".
Он с удовольствием прислушивался к голосам из соседней комнаты.
-- Он умрет без меня, -- говорила Варвара, -- придется нам подождать.
Ты же видишь, что я сейчас не могу уйти.
Ночью Варваре приснился страшный сон.
Иссохший от высокого чувства Васисуалий глодал белые шпоры на сапогах военного врача.
Это было ужасно.
На лице врача было покорное выражение, словно у коровы, которую доит деревенский вор.
Шпоры гремели, зубы лязгали.
В страхе Варвара проснулась.
Желтое японское солнце светило в упор, затрачивая всю свою силу на освещение такой мелочишки, как граненая пробка от пузырька с одеколоном "Турандот".