Клеенчатый диван был пуст.
Варвара повела очами и увидела Васисуалия.
Он стоял у открытой дверцы буфета, спиной к кровати, и громко чавкал.
От нетерпения и жадности он наклонялся, притопывал ногой в зеленом носке и издавал носом свистящие и хлюпающие звуки.
Опустошив высокую баночку консервов, он осторожно снял крышку с кастрюли и, погрузив пальцы в холодный борщ, извлек оттуда кусок мяса.
Если бы Вар papa поймала мужа за этим занятием даже в лучшие времена их брачной жизни, то и тогда Васисуалию пришлось бы худо.
Теперь же участь его была решена.
-- Лоханкин! - сказала она ужасным голосом.
От испуга голодающий выпустил мясо, которое шлепнулось обратно в кастрюлю, подняв фонтанчик из капусты и морковных звезд.
С жалобным воем кинулся Васисуалий к дивану.
Варвара молча и быстро одевалась.
-- Варвара! -- сказал он в нос. -- Неужели ты, в самом деле, уходишь от меня в Птибурдукову?
Ответа не было.
-- Волчица ты, - неуверенно объявил Лоханкин, - тебя я презираю, к Птибурдукову ты уходишь от меня...
Но было уже поздно.
Напрасно хныкал Васисуалий о любви и голодной смерти.
Варвара ушла навсегда, волоча за собой дорожный мешок с цветными рейтузами, фетровой шляпой, фигурными флаконами и прочими предметами дамского обихода.
И в жизни Васисуалия Андреевича наступил период мучительных дум и моральных-страданий.
Есть люди, которые не умеют страдать, как-то не выходит.
А если уж и страдают, то стараются проделать это как можно быстрее и незаметнее для окружающих.
Лоханкин же страдал открыто, величаво, он хлестал свое горе чайными стаканами, он упивался им.
Великая скорбь давала ему возможность лишний раз поразмыслить о значении русской интеллигенции, а равно о трагедии русского либерализма.
"А может быть, так надо, -- думал он, -- может быть, это искупление, и я выйду из него очищенным?
Не такова ли судьба всех стоящих выше толпы людей с тонкой конституцией?
Галилей, Милюков, А.
Ф.
Кони.
Да, да, Варвара права, так надо! "
Душевная депрессия не помешала ему, однако, дать в газету объявление о сдаче внаем второй комнаты.
"Это все-таки материально поддержит меня на первых порах", -- решил Васисуалий.
И снова погрузился в туманные соображения о страданиях плоти и значении души как источника прекрасного.
От этого занятия его не могли отвлечь даже настоятельные указания соседей на необходимость тушить за собой свет в уборной.
Находясь в расстройстве чувств, Лоханкин постоянно забывал это делать, что очень возмущало экономных жильцов.
Между тем обитатели большой коммунальной квартиры номер три, в которой обитал Лоханкин, считались людьми своенравными и известны были всему дому частыми скандалами и тяжелыми склоками.
Квартиру номер три прозвали даже "Вороньей слободкой".
Продолжительная совместная жизнь закалила этих людей, и они не знали страха.
Квартирное равновесие поддерживалось блоками между отдельными жильцами.
Иногда обитатели "Вороньей слободки" объединялись все вместе против какого-либо одного квартиранта, и плохо приходилось такому квартиранту.
Центростремительная сила сутяжничества подхватывала его, втягивала в канцелярии юрисконсультов, вихрем проносила через прокуренные судебные коридоры и вталкивала в камеры товарищеских и народных судов.
И долго еще скитался непокорный квартирант, в поисках правды добираясь до самого всесоюзного старосты товарища Калинина.
И до самой своей смерти квартирант будет сыпать юридическими словечками, которых понаберется в разных присутственных местах, будет говорить не "наказывается" а "наказуется", не "поступок", а "деяние".
Себя будет называть не "товарищ Жуков", как положено ему со дня рождения, а "потерпевшая сторона".
Но чаще всего и с особенным наслаждением он будет произносить выражение "вчинить иск".
И жизнь его, которая и прежде не текла мoлoкoм и медом, станет совсем уже дрянной,
Задолго до семейной драмы Лоханкиных летчик Севрюгов, к несчастию своему проживавший в квартире номер три, вылетел по срочной командировке Осоавиахима за Полярный круг.
Весь мир, волнуясь, следил за полетом Севрюгова.
Пропала без вести иностранная экспедиция, шедшая к полюсу, и Севрюгов должен был ее отыскать.
Мир жил надеждой на успешные действия летчика.
Переговаривались радиостанции всех материков, метеорологи предостерегали отважного Севрюгова от магнитных бурь, коротковолновики наполняли эфир свистом, и польская газета "Курьер Поранны", близкая к министерству иностранных дел, уже требовала расширения Польши до границы 1772 года.
Целый. месяц Севрюгов летал над ледяной пустыней, и грохот его моторов был слышен во всем мире.