Сколько там?
Ого!
Десять тысяч!
Жалованье господина Корейко за двадцать лет беспорочной службы.
Зрелище для богов, как пишут наиболее умные передовики.
Но не помешал ли я вам?
Вы что-то делали тут на полу?
Вы делили деньги?
Продолжайте, продолжайте, я посмотрю.
-- Я хотел честно, -- сказал Балаганов, собирая деньги с кровати, -- по справедливости.
Всем поровну -- по две с половиной тысячи.
И, разложив деньги на четыре кучки, он скромно отошел в сторону, сказавши:
-- Вам, мне, ему и Козлевичу.
-- Очень хорошо, -- заметил Остап.
- А теперь пусть разделит Паниковский, у него, как видно, имеется особое мнение.
Оставшийся при особом мнении Паниковский принялся за дело с большим азартом.
Наклонившись над кроватью, он шевелил толстыми губами, слюнил пальцы и без конца переносил бумажки с места на место, будто раскладывал большой королевский пасьянс.
После всех ухищрений на одеяле образовались три стопки: одна-большая, из чистых, новеньких бумажек, вторая-такая же, но из бумажек погрязнее, и третья -- маленькая и совсем грязная.
-- Нам с вами по четыре тысячи, -- сказал он Бендеру, -- а Балаганову две.
Он и на две не наработал.
-- А Козлевичу? - спросил Балаганов, в гневе закрывая глаза.
-- За что же Козлевичу? -- завизжал Паниковский, -- Это грабеж!
Кто такой Козлевич, чтобы с ним делиться?
Я не знаю никакого Козлевича.
-- Все? -- спросил великий комбинатор.
-- Все, - ответил Паниковский, не отводя глаз от пачки с чистыми бумажками. -- Какой может быть в этот момент Козлевич?
-- А теперь буду делить я, - по-хозяйски сказал Остап.
Он, не спеша, соединил кучки воедино, сложил деньги в железную коробочку и засунул ее в карман белых брюк.
-- Все эти деньги, -- заключил он, -- будут сейчас же возвращены потерпевшему гражданину Корейко.
Вам нравится такой способ дележки?
-- Нет, не нравится, -- вырвалось у Паниковского.
-- Бросьте шутить, Бендер, -- недовольно сказал Балаганов. -- Надо разделить по справедливости.
-- Этого не будет, -- холодно сказал Остап. -- И вообще в этот полночный час я с вами шутить не собираюсь.
Паниковский всплеснул старческими лиловатыми ладонями.
Он с ужасом посмотрел на великого комбинатора, отошел в угол и затих.
Изредка только сверкал оттуда золотой зуб нарушителя конвенции.
У Балаганова сразу сделалось мокрое, как бы сварившееся на солнце лицо.
-- Зачем же мы работали? - сказал он, отдуваясь. -- Так нельзя.
Это... объясните.
-- Вам, -- вежливо сказал Остап, -- любимому сыну лейтенанта, я могу повторить только то, что я говорил в Арбатове.
Я чту Уголовный кодекс.
Я не налетчик, а идейный борец за денежные знаки.
В мои четыреста честных способов отъема денег ограбление не входит, как-то не укладывается.
И потом мы прибыли сюда не за десятью тысячами.
Этих тысяч мне лично нужно по крайней мере пятьсот.
-- Зачем же вы послали нас? -- спросил Балаганов остывая. -- Мы старались.
-- Иными словами, вы хотите спросить, известно ли достопочтенному командору, с какой целью он предпринял последнюю операцию?
На это отвечу -- да, известно.
Дело в том...
В эту минуту в углу потух золотой зуб.