Паниковский развернулся, опустил голову и с криком:
"А ты кто такой? "-вне себя бросился на Остапа.
Не переменяя позы и даже не повернув головы, великий комбинатор толчком каучукового кулака вернул взбесившегося нарушителя конвенции на прежнее место и продолжал:
-- Дело в том, Шура, что это была проверка.
У служащего с сорокарублевым жалованьем оказалось в кармане десять тысяч рублей, что несколько странно и дает нам большие шансы, позволяет, как говорят марафоны и беговые жуки, надеяться на куш.
Пятьсот тысяч-это безусловно куш.
И получим мы его так.
Я возвращу Корейко десять тысяч, и он их возьмет.
Хотел бы я видеть человека, который не взял бы назад своих денег.
И вот тут-то ему придет конец.
Его погубит жадность.
И едва только он сознается в своем богатстве, я возьму его голыми руками.
Как человек умный, он поймет, что часть меньше целого, и отдаст мне эту часть из опасения потерять все.
И тут, Шура, на сцену явится некая тарелочка с каемкой...
-- Правильно! -- воскликнул Балаганов.
В углу плакал Паниковский.
-- Отдайте мне мои деньги, -- шепелявил он, - я совсем бедный!
Ягод не был в бане.
Я старый.
Меня девушки не любят.
-- Обратитесь во Всемирную лигу сексуальных реформ, -сказал Бендер. -- Может быть, там помогут.
-- Меня никто не любит, - продолжал Паниковский, содрогаясь.
-- А за что вас любить?
Таких, как вы, девушки не любят.
Они любят молодых, длинноногих, политически грамотных.
А вы скоро умрете.
И никто не напишет про вас в газете:
"Еще один сгорел на работе".
И на могиле не будет сидеть прекрасная вдова с персидскими глазами.
И заплаканные дети не будут спрашивать:
"Папа, папа, слышишь ли ты нас? "
-- Не говорите так! -- закричал перепугавшийся Паниковский. -- Я всех вас переживу.
Вы не знаете Паниковского.
Паниковский вас всех еще продаст и купит.
Отдайте мои деньги.
-- Вы лучше скажите, будете служить или нет?
Последний раз спрашиваю.
-- Буду, -- ответил Паниковский, утирая медленные стариковские слезы.
Ночь, ночь, ночь лежала над всей страной.
В Черноморском порту легко поворачивались крапы, спускали стальные стропы в глубокие трюмы иностранцев и снова поворачивались, чтобы осторожно, с кошачьей любовью опустить на пристань сосновые ящики с оборудованием Тракторостроя.
Розовый кометный огонь рвался из высоких труб силикатных заводов.
Пылали звездные скопления Днепростроя, Магнитогорска и Сталинграда.
На севере взошла Краснопутиловская звезда, а за нею зажглось великое множество звезд первой величины.
Были тут фабрики, комбинаты, электростанции, новостройки.
Светилась вся пятилетка, затмевая блеском старое, примелькавшееся еще египтянам небо.
И молодой человек, засидевшийся с любимой в рабочем клубе, торопливо зажигал электрифицированную карту пятилетки и шептал:
-- Посмотри, вон красный огонек.
Там будет Сибкомбайн.
Мы поедем туда.
Хочешь?