Ведь вас вчера ограбили?
-- Меня никто не грабил.
-- Да как же не ограбили? - взволновался Остап. -- Вчера у моря.
И забрали десять тысяч.
Грабители арестованы.
Пишите расписку.
-- Да, ей-богу же, меня никто не грабил, - сказал Корейко, по лицу которого промелькнул светлый зайчик. -- Тут явная ошибка.
Еще не осмыслив глубины своего поражения, великий комбинатор допустил неприличную суетливость, о чем всегда вспоминал впоследствии со стыдом.
Он настаивал, сердился, совал деньги в руки Александру Ивановичу и вообще, как говорят китайцы, потерял лицо.
Корейко пожимал плечами, предупредительно улыбался, но денег не брал,
-- Значит, вас не грабили?
-- Никто меня не грабил.
-- И десять тысяч у вас не брали?
-- Конечно, не брали.
Ну, как вы думаете, откуда у меня может быть столько денег?
-- Верно, верно, -- сказал Остап, поостыв. -- Откуда у мелкого служащего такая уйма денег?..
Значит, у вас все в порядке?
-- Все! - ответил миллионер с чарующей улыбкой.
-- И желудок в порядке? - спросил Остап, улыбаясь еще обольстительнее.
-- В полнейшем.
Вы знаете, я очень здоровый человек.
-- И тяжелые сны вас не мучат?
-- Нет, не мучат.
Дальше по части улыбок все шло совсем как у Листа, быстро, очень быстро, гораздо быстрее, быстро как только возможны и даже еще быстрее.
Прощались новые знакомые так, словно не чаяли друг в друге души.
-- Фуражечку милицейскую не забудьте, - говорил Александр Иванович. -- Она на столе осталась.
-- Не ешьте на ночь сырых помидоров, -- советовал Остап, -- чтоб не причинить вреда желудку.
-- Всего хорошего, -- говорил Корейко, радостно откланиваясь и шаркая ножкой.
-- До свидания, до свидания, - ответствовал Остап, -интересный вы человек!
Все у вас в порядке.
Удивительно, с таким счастьем -- и на свободе.
И, все еще неся на лице ненужную улыбку, великий комбинатор выскочил на улицу.
Несколько кварталов он прошел скорым шагом, позабыв о том, что на голове его сидит официальная фуражка с гербом города Киева, совершенно неуместным в городе Черноморске.
И только очутившись в толпе почтенных стариков, гомонивших напротив крытой веранды нарпитовской столовой э 68, он опомнился и принялся спокойно взвешивать шансы.
Пока он предавался своим размышлениям, рассеянно прогуливаясь взад и вперед, старики продолжали заниматься ежедневным своим делом.
Это были странные и смешные в наше время люди.
Почти все они были в белых пикейных жилетах и в соломенных шляпах канотье.
Некоторые носили даже шляпы из потемневшей Панамской соломы.
И уже, конечно, все были в пожелтевших крахмальных воротничках, откуда поднимались волосатые куриные шеи.
Здесь, у столовой э 68, где раньше помещалось прославленное кафе "Флорида", собирались обломки довоенного коммерческого Черноморска: маклеры, оставшиеся без своих контор, комиссионеры, увядшие по случаю отсутствия комиссий, хлебные агенты, выжившие из ума бухгалтеры и другая шушера.
Когда-то они собирались здесь для совершения сделок.
Сейчас же их тянули сюда, на солнечный угол, долголетняя привычка и необходимость почесать старые языки.
Они ежедневно прочитывали московскую "Правду", -- местную прессу они не уважали, -- и все, что бы ни происходило на свете, старики рассматривали как прелюдию к объявлению Черноморска вольным городом.
Когда-то, лет сто тому назад, Черноморск был действительно вольным городом, и это было так весело и доходно, что легенда о "порто-франко" до сих пор еще бросала золотой блеск на светлый угол у кафе "Флорида".
-- Читали про конференцию по разоружению? - обращался один пикейный жилет к другому пикейному жилету. -- Выступление графа Бернсторфа.
-- Бернсторф-это голова! -- отвечал спрошенный жилет таким тоном, будто убедился в том на основе долголетнего знакомства с графом. -- А вы читали, какую речь произнес Сноуден на собрании избирателей в Бирмингаме, этой цитадели консерваторов?
-- Ну, о чем говорить...
Сноуден-это голОва!
Слушайте, Валиадис, -- обращался он к третьему старику в панаме.
- Что вы скажете насчет Сноудена?