"Фунт ужасно разгорячился, он просто вне себя".
Как фунту не знать
"Геркулеса", если последние четыре отсидки были связаны непосредственно с этим учреждением!
Вокруг "Геркулеса" кормилось несколько частных акционерных обществ.
Было, например, общество "Интенсивник".
Председателем был приглашен Фунт.
"Интенсивник" получил от "Геркулеса" большой аванс на заготовку чего-то лесного-зицпредседатель не обязан знать, чего именно.
И сейчас же лопнул.
Кто-то загреб деньгу, а Фунт сел на полгода.
После "Интенсивника" образовалось товарищество на вере "Трудовой кедр" -- разумеется под председательством благообразного Фунта.
Разумеется, аванс в "Геркулесе" на поставку выдержанного кедра. Разумеется, неожиданный крах, кто-то разбогател, а Фунт отрабатывает председательскую ставку -- сидит.
Потом "Пилопомощь" -"Геркулес" -- аванс - крах-- кто-то загреб -- отсидка.
И снова: аванс -- "Геркулес" -- "Южный лесорубник"-для Фунта отсидка-кому-то куш.
-- Кому же? - допытывался Остап, расхаживая вокруг старика. -- Кто фактически руководил?
Старик молча сосал чай из кружки и с трудом приподымал тяжелые веки.
-- Кто его знает? -- сказал он горестно. -- От Фунта все скрывали.
Я должен только сидеть, в этом моя профессия.
Я сидел при Александре Втором, и при Третьем, и при Николае Александровиче Романове, и при Александре Федоровиче Керенском.
И при нэпе, до угара нэпа и во время угара, и после угара.
А сейчас я без работы и должен носить пасхальные брюки.
Остап долго еще продолжал выцеживать из старика словечки.
Он действовал, как старатель, неустанно промывающий тонны грязи и песка, чтобы найти на дне несколько золотых крупинок.
Он подталкивал Фунта плечом, будил его и даже щекотал под мышками.
После всех этих ухищрений ему удалось узнать, что, по мнению Фунта, за всеми лопнувшими обществами, и товариществами, несомненно, скрывалось какое-то одно лицо.
Что же касается "Геркулеса", то у него выдоили не одну сотню тысяч.
-- Во всяком случае, - добавил ветхий зицпредседатель, -во всяком случае этот неизвестный человек-голова.
Вы знаете Валиадиса?
Валиадис этому человеку пальца в рот не положил бы.
-- А Бриану? -- спросил Остап с улыбкой, вспомнив собрание пикейных жилетов у бывшего кафе "Флорида". -- Положил бы Валиадис палец в рот Бриану?
Как вы думаете?
-- Ни за что! -- ответил Фунт. -- Бриан -- это голова.
Три минуты он беззвучно двигал губами, а потом добавил:
-- Гувер-это голова.
И Гинденбург-голова.
Гувер и Гинденбург -- это две головы.
Остапом овладел испуг.
Старейший из пикейных жилетов погружался в трясину высокой политики.
С минуты на минуту он мог заговорить о пакте Келлога или об испанском диктаторе Примо-де-Ривера, и тогда никакие силы не смогли бы отвлечь его от этого почтенного занятия.
Уже в глазах его появился идиотический блеск, уже над желтоватым крахмальным воротничком затрясся кадык, предвещая рождение новой фразы, когда Бендер вывинтил электрическую лампочку и бросил ее на пол.
Лампочка разбилась с холодным треском винтовочного выстрела.
И только это происшествие отвлекло зицпредседателя от международных дел.
Остап быстро этим воспользовался.
-- Но с кем-нибудь из "Геркулеса" вы все-таки виделись? -спросил он. -- По авансовым делам?
-- Со мною имел дело только геркулесовский бухгалтер Берлага.
Он у них был на жалованье.
А я ничего не знаю.
От меня все скрывали.
Я нужен людям для сиденья.
Я сидел при царизме, и при социализме, и при гетмане, и при французской оккупации.
Бриан -- это голова.