Что хочу, то и кричу.
А попробуйте на улице!
Весь день и большую часть ночи четверо больных с неправильным поведением резались в "шестьдесят шесть" без двадцати и сорока, игру хитрую, требующую самообладания, смекалки, чистоты духа и ясности мышления.
Утром вернулся из командировки профессор Титанушкин.
Он быстро осмотрел всех четверых и тут же велел выкинуть их из больницы.
Не помогли ни книга Блейлера и сумеречное состояние души, осложненное маниакально-депрессивным психозом, ни "Ярбух фюр психоаналитик унд психопатологик".
Профессор Титанушкин не уважал симулянтов.
И они побежали по улице, расталкивая прохожих локтями.
Впереди шествовал Кай Юлий. За ним поспешали женщина-мужчина и человек-собака.
Позади всех плелся развенчанный вице-король, проклиная шурина и с ужасом думая о том, что теперь будет.
Закончив эту поучительную историю, бухгалтер Берлага тоскливо посмотрел сначала на Борисохлебского, потом на Дрейфуса, потом на Сахаркова и, наконец, на Лапидуса-младшего, головы которых, как ему показалось, соболезнующе качаются в полутьме коридора.
-- Вот видите, чего вы добились своими фантазиями, -промолвил жестокосердый Лапидус-младший, - вы хотели избавиться от одной чистки, а попали в другую.
Теперь вам плохо придется.
Раз вас вычистили из сумасшедшего дома, то из "Геркулеса" вас наверно вычистят.
Борисохлебский, Дрейфус и Сахарков ничего не сказали.
И, ничего не сказавши, стали медленно уплывать в темноту.
-- Друзья! -- слабо вскрикнул бухгалтер.
- Куда же вы!
Но друзья уже мчались во весь дух, и их сиротские брюки, мелькнув в последний раз на лестнице, скрылись из виду.
-- Нехорошо, Берлага, -- холодно сказал Лапидус, -напрасно вы меня впутываете в свои грязные антисоветские плутни.
Адье!
И вице-король Индии остался один.
Что же ты наделал, бухгалтер Берлага?
Где были твои глаза, бухгалтер?
И что сказал бы твой папа Фома, если бы узнал, что сын его на склоне лет подался в вице-короли?
Вот куда завели тебя, бухгалтер, твои странные связи с господином Фунтом, председателем многих акционерных обществ со смешанным и нечистым капиталом.
Страшно даже подумать о том, что сказал бы старый Фома о проделках своего любимого сына.
Но давно уже лежит Фома на втором христианском кладбище, под каменным серафимом с отбитым крылом, и только мальчики, залегающие сюда воровать сирень, бросают иногда нелюбопытный взгляд на гробовую надпись:
"Твой путь окончен.
Спи, бедняга, любимый всеми Ф.
Берлага".
А может быть, и ничего не сказал бы старик.
Ну, конечно же, ничего бы не сказал, ибо и сам вел жизнь не очень-то праведную.
Просто посоветовал бы вести себя поосторожнее и в серьезных делах не полагаться на шурина.
Да, черт знает что ты наделал, бухгалтер Берлага!
Тяжелое раздумье, охватившее экс-наместника Георга Пятого в Индии, было прервано криками, несшимися с лестницы:
-- Берлага!
Где он?
Его кто-то спрашивает.
А, вот он стоит!
Пройдите, гражданин!
В коридоре показался уполномоченный по копытам.
Гвардейски размахивая ручищами, Балаганов подступил к Берлаге и вручил ему повестку:
"Тов.
Бэрлагэ.
С получэниэм сэго прэдлагаэтся нэмэдлэнно явиться для выяснэния нэкоторых обстоятэльств".
Бумажка была снабжена штампом Черноморского отделения Арбатовской конторы по заготовке рогов и копыт и круглой печатью, содержание которой разобрать было бы трудновато, даже если бы Берлаге это пришло в голову.
Но беглый бухгалтер был так подавлен свалившимися на него бедами, что только спросил:
-- Домой позвонить можно?
-- Чего там звонить, -- хмуро сказал заведующий копытами.