Один раз Остап увидел даже отражение Скумбриевича в лестничном зеркале.
Он бросился вперед, но зеркало тотчас же очистилось, отражая лишь окно с далеким облаком.
-- Матушка-заступница, милиция-троеручица! -- воскликнул Остап, переводя дыхание. -- Что за банальный, опротивевший всем бюрократизм!
В нашем Черноморском отделении тоже есть свои слабые стороны, всякие там неполадки в пробирной палатке, но такого, как в "Геркулесе"...
Верно, Шура?
Уполномоченный по копытам испустил тяжелый насосный вздох.
Они снова очутились в прохладном коридоре второго этажа, где успели побывать за этот день раз пятнадцать.
И снова, в пятнадцатый раз, они прошли мимо деревянного дивана, стоявшего у полыхаевского кабинета.
На диване с утра сидел выписанный из Германии за большие деньги немецкий специалист, инженер Генрих Мария Заузе.
Он был в обыкновенном европейском костюме, и только украинская рубашечка, расшитая запорожским узором, указывала на то, что инженер пробыл в России недели три и уже успел посетить магазин кустарных изделий.
Он сидел неподвижно, откинув голову на деревянную спинку дивана и прикрыв глаза, как человек, которого собираются брить.
Могло бы показаться, что он дремлет.
Но молочные братья, не раз пробегавшие мимо него в поисках Скумбриевича, успели заметить, что краски на неподвижном лице заморского гостя беспрестанно меняются.
К началу служебного дня, когда инженер занял позицию у дверей Полыхаева, лицо его было румяным в меру.
С каждым часом оно все разгоралось и к перерыву для завтрака приобрело цвет почтового сургуча.
По всей вероятности, товарищ Полыхаев добрался к этому времени лишь до второго лестничного марша.
После перерыва смена красок пошла в обратном порядке.
Сургучный цвет перешел в какие-то скарлатидные пятна.
Генрих Мария стал бледнеть, и к середине дня, когда начальнику "Геркулеса", по-видимому, удалось прорваться ко второй площадке, лицо иностранного специалиста стало крахмально-белым.
-- Что с этим человеком делается? -- шепнул Балаганову Остап. -- Какая гамма переживаний!
Едва он успел произнести эти слова, как Генрих Мария Заузе подскочил на диване и злобно посмотрел на полыхаевскую дверь, за которой слышались холостые телефонные звонки.
"Wolokita! "-взвизгнул он дискантом и, бросившись к великому комбинатору, стал изо всей силы трясти его за плечи.
-- Геноссе Полыхаев! -- кричал он, прыгая перед Остапом. -- Геноссе Полыхаев!
Он вынимал часы, совал их под нос Балаганову, поднимал плечи и опять набрасывался на Бендера.
-- Вас махен зи? -- ошеломленно спросил Остап, показывая некоторое знакомство с немецким языком.
- Вас воллен зи от бедного посетителя?
Но Генрих Мария Заузе не отставал.
Продолжая держать левую руку на плече Бендера, правой рукой он подтащил к себе поближе Балаганова и произнес перед ними большую страстную речь, во время которой Остап нетерпеливо смотрел по сторонам в надежде поймать Скумбриевича, а уполномоченный по копытам негромко икал, почтительно прикрывая рот рукой и бессмысленно глядя на ботинки иностранца.
Инженер Генрих Мария Заузе подписал контракт на год работы в СССР, или, как определял сам Генрих, любивший точность, -- в концерне "Геркулес".
"Смотрите, господин Заузе, -предостерегал его знакомый доктор математики Бернгард Гернгросс, -- за свои деньги большевики заставят вас поработать".
Но Заузе объяснил, что работы не боится и давно уже ищет широкого поля для применения своих знаний в области механизации лесного хозяйства.
Когда Скумбриевич доложил Полыхаеву, о приезде иностранного специалиста, начальник "Геркулеса" заметался под своими пальмами.
-- Он нам нужен до зарезу!
Вы куда его девали?
-- Пока в гостиницу.
Пусть отдохнет с дороги.
-- Какой там может быть отдых! -- вскричал Полыхаев. -Столько денег за него плачено, валюты!
Завтра же, ровно в десять, он должен быть здесь.
Без пяти минут десять Генрих Мария Заузе, сверкая кофейными брюками и улыбаясь при мысли о широком поле деятельности, вошел в полыхаевский кабинет.
Начальника еще не было.
Не было его также через час и через два.
Генрих начал томиться.
Развлекал его только Скумбриевич, который время от времени появлялся и с невинной улыбкой спрашивал:
-- Что, разве геноссе Полыхаев еще не приходил?
Странно.
Еще через два часа Скумбриевич остановил в коридоре завтракавшего Бомзе и начал с ним шептаться:
-- Прямо не знаю, что делать.
Полыхаев назначил немцу на десять часов утра, а сам уехал в Москву хлопотать насчет помещения.
Раньше недели не вернется.
Выручите, Адольф Николаевич!