У меня общественная нагрузка, профучебу вот никак перестроить не можем.
Посидите с немцем, займите его как-нибудь.
Ведь за него деньги плачены, валюта.
Бомзе в последний раз понюхал свою ежедневную котлетку, проглотил ее и, отряхнув крошки, пошел знакомиться с гостем.
В течение недели инженер Заузе, руководимый любезным Адольфом Николаевичем, успел осмотреть три музея, побывать на балете "Спящая красавица" и просидеть часов десять на торжественном заседании, устроенном в его честь.
После заседания состоялась неофициальная часть, во время которой избранные геркулесовцы очень веселились, потрясали лафитничками, севастопольскими стопками и, обращаясь к Заузе, кричали:
"Пей до дна! "
"Дорогая Тили, - писал инженер своей невесте в Аахен, -вот уже десять дней я живу в Черноморске, но к работе в концерне "Геркулес" еще не приступил.
Боюсь, что эти дни у меня вычтут из договорных сумм".
Однако пятнадцатого числа артельщик-плательщик вручил Заузе полумесячное жалованье.
-- Не кажется ли вам, -- сказал Генрих своему новому другу Бомзе, -- что мне заплатили деньги зря?
Я не выполняю никакой работы.
-- Оставьте, коллега, эти мрачные мысли! - вскричал Адольф Николаевич.
- Впрочем, если хотите, можно поставить вам специальный стол в моем кабинете.
После этого Заузе писал письмо невесте, сидя за специальным собственным столом:
"Милая крошка. Я живу странной и необыкновенной жизнью.
Я ровно ничего не делаю, но получаю деньги пунктуально, в договорные сроки.
Все это меня удивляет.
Расскажи об этом нашему другу, доктору Бернгарду Гернгроссу.
Это покажется ему интересным".
Приехавший из Москвы Полыхаев, узнав, что у Заузе уже есть стол, обрадовался.
-- Ну, вот и прекрасно! - сказал он.
- Пусть Скумбриевич введет немца в курс дела.
Но Скумбриевич, со всем своим пылом отдавшийся организации мощного кружка гармонистов-баянистов, сбросил немца Адольфу Николаевичу.
Бомзе это не понравилось.
Немец мешал ему закусывать и вообще лез не в свои дела, и Бомзе сдал его в эксплуатационный отдел.
Но так как этот отдел в то время перестраивал свою работу, что заключалось в бесконечном перетаскивании столов с места на место, то Генриха Марию сплавили в финсчетный зал.
Здесь Арников, Дрейфус, Сахарков, Корейко и Борисохлебский, не владевшие немецким языком, решили, что Заузе-иностранный турист из Аргентины, и по целым дням объясняли ему геркулесовскую систему бухгалтерии. При этом они пользовались азбукой для глухонемых.
Через месяц очень взволнованный Заузе поймал Скумбриевича в буфете и принялся кричать:
-- Я не желаю получать деньги даром!
Дайте мне работу!
Если так будет продолжаться, я буду жаловаться вашему патрону!
Конец речи иностранного специалиста не понравился Скумбриевичу.
Он вызвал к себе Бомзе.
-- Что с немцем? - спросил он.
- Чего он бесится?
-- Знаете что, -- сказал Бомзе, -- по-моему, он просто склочник.
Ей-богу.
Сидит человек за столом, ни черта не делает, получает тьму денег и еще жалуется.
-- Вот действительно склочная натура, - заметил Скумбриевич, - даром что немец.
- К нему надо применить репрессии.
Я как-нибудь скажу Полыхаеву.
Тот его живо в бутылку загонит.
Однако Генрих Мария решил пробиться к Полыхаеву сам.
Но ввиду того, что начальник "Геркулеса" был видным представителем работников, которые "минуту тому назад вышли" или "только что здесь были", попытка эта привела только к сидению на деревянном диване и взрыву, жертвами которого стали невинные дети лейтенанта Шмидта.
-- Бюрократизмус! -- кричал немец, в ажитации переходя на трудный русский язык.
Остап молча взял европейского гостя за руку, подвел его к висевшему на стене ящику для жалоб и сказал, как глухому:
-- Сюда!
Понимаете?
В ящик.