Шрайбен, шриб, гешрибен.
Писать.
Понимаете?
Я пишу, ты пишешь, он пишет, она, оно пишет.
Понимаете?
Мы, вы, они, оне пишут жалобы и кладут в сей ящик.
Класть} Глагол класть.
Мы, вы, они, оне кладут жалобы...
И никто их не вынимает.
Вынимать!
Я не вынимаю, ты не вынимаешь...
Но тут великий комбинатор увидел в конце коридора широкие бедра Скумбриевича и, не докончив урока грамматики, побежал за неуловимым общественником.
-- Держись, Германия! -- поощрительно крикнул немцу Балаганов, устремляясь за командором.
Но, к величайшей досаде Остапа, Скумбриевич снова исчез, словно бы вдруг дематериализовался.
-- Это уже мистика, - сказал Бендер, вертя головой, только что был человек-и нет его.
Молочные братья в отчаянии принялись открывать все двери подряд.
Но уже из третьей комнаты Балаганов выскочил, как из проруби.
Лицо его невралгически скосилось на сторону.
-- Ва-ва, - сказал уполномоченный по копытам, прислоняясь к стене, -- ва-ва-ва.
-- Что с вами, дитя мое? -- спросил Бендер.
- Вас кто-нибудь обидел?
-- Там, -- пробормотал Балаганов, протягивая дрожащую руку.
Остап открыл дверь и увидел черный гроб.
Гроб покоился посреди комнаты на канцелярском столе с тумбами.
Остап снял свою капитанскую фуражку и на носках подошел к гробу.
Балаганов с боязнью следил за его действиями.
Через минуту Остап поманил Балаганова и показал ему большую белую надпись, выведенную на гробовых откосах.
-- Видите, Шура, что здесь написано? -- сказал он. -"Смерть бюрократизму! " Теперь вы успокоились?
Это был прекрасный агитационный гроб, который по большим праздникам геркулесовцы вытаскивали на улицу и с песнями носили по всему городу.
Обычно гроб поддерживали плечами Скумбриевич, Бомзе, Берлага и сам Полыхаев, который был человеком демократической складки и не стыдился показываться рядом с подчиненными на различных шествиях и политкарнавалах.
Скумбриевич очень уважал этот гроб и придавал ему большое значение.
Иногда, навесив на себя фартук, Егор собственноручно перекрашивал гроб заново и освежал антибюрократические лозунги, в то время как в его кабинете хрипели и закатывались телефоны и разнообразнейшие головы, просунувшись в дверную щель, грустно поводили очами.
Егор так и не нашелся.
Швейцар в фуражке с зигзагом сообщил Бендеру, что товарищ Скумбриевич минуту тому назад здесь был и только что ушел, уехал купаться на Комендантский пляж, что давало ему, как он говаривал, зарядку бодрости.
Прихватив на всякий случай Берлагу и растолкав дремавшего за рулем Козлевича, антилоповцы отправились за город.
Надо ли удивляться тому, что распаленный всем происшедшим Остап не стал медлить и полез за Скумбриевичем в воду, нисколько не смущаясь тем, что важный разговор о нечистых акционерных делах придется вести в Черном море.
Балаганов в точности исполнил приказание командора.
Он раздел покорного Берлагу, подвел к воде и, придерживая его обеими руками за талию, принялся терпеливо ждать.
В море, как видно, происходило тяжелое объяснение.
Остап кричал, как морской царь.
Слов нельзя было разобрать.
Видно было только, что Скумбриевич попытался взять курс на берег, но Остап отрезал ему дорогу и погнал в открытое море.
Затем голоса усилились, и стали слышны отдельные слова:
"Интенсивник! ", "А кто брал?
Папа римский брал?.. ", "При чем тут я?.. " Берлага давно уже переступал босыми пятами, оттискивая на мокром песке индейские следы.
Наконец, с моря донесся крик:
-- Можно пускать!
Балаганов спустил в море бухгалтера, который с необыкновенной быстротой поплыл по-собачьи, колотя воду руками и ногами.
При виде Берлаги Егор Скумбриевич в страхе окунулся с головой.
Между тем уполномоченный по копытам растянулся на песочке и закурил папиросу.