«Трактир» оказался нагромождением скал и утесов. Одна скала, стоявшая особняком, выделялась своей высотой и странностью формы, напоминая искусственное сооружение. Я добрался до самой ее вершины и стал там в смущении, не зная, что делать дальше.
Пока я раздумывал, взор мой упал на узкий выступ в скале, на восточном ее склоне, примерно в ярде от места, где я стоял.
Выступ имел в ширину около фута и выдавался наружу дюймов на восемнадцать. За ним в скале была ниша, и вместе они походили на кресло с полой спинкой, какие стояли в домах наших прадедов.
Я сразу понял, что это и есть «чертов стул» и что я проник в тайну записи на пергаменте.
«Хорошее стекло» могло означать только одно – подзорную трубу; моряки часто пользуются словом «стекло» в этом смысле.
Нужно было смотреть отсюда в трубу, причем с заранее определенной позиции, не допускающей никаких отклонений.
Слова «двадцать один градус и тринадцать минут» и «северо-северо-восток» указывали направление подзорной трубы.
Сильно взволнованный своими открытиями, я поспешил домой, взял трубу и вернулся в «трактир епископа».
Опустившись на «чертов стул», я убедился, что сидеть на нем можно только в одном положении.
Догадка моя таким образом подтверждалась.
Я поднял трубу.
Направление по горизонтали было указано – «северо-северо-восток». Следовательно, «двадцать один градус и тринадцать минут» значили высоту над видимым горизонтом.
Сориентировавшись по карманному компасу, я направил трубу приблизительно под углом в двадцать один градус и стал осторожно передвигать ее вверх, пока взор мой не задержался на круглом отверстии или просвете в листве громадного дерева, поднявшего высоко свою крону над окружающим лесом.
В центре просвета я приметил белое пятнышко, но не мог сперва распознать, что это такое.
Отрегулировав лучше трубу, я взглянул еще раз и ясно увидел человеческий череп.
Открытие окрылило меня, и я счел загадку решенной. Было ясно, что «главный сук, седьмая ветвь, восточная сторона» означают место, где надо искать череп на дереве, а приказ «стреляй из левого глаза мертвой головы» допускает тоже лишь одно толкование и указывает местонахождение клада.
Надо было спустить пулю в левую глазницу черепа и потом провести «прямую», то есть прямую линию от ближайшей точки ствола через «выстрел» (место падения пули) на пятьдесят футов вперед. Там, по всей вероятности, и было зарыто сокровище.
– Все это выглядит убедительно, – сказал я, – и при некоторой фантастичности все же логично и просто.
Что же вы сделали, покинув «трактир епископа»?
– Хорошенько приметив дерево, я решил возвращаться домой.
В ту же минуту, как я поднялся с «чертова стула», круглый просвет исчез и, сколько я ни старался, я его больше не видел.
В том-то и состояло все остроумие замысла, что просвет в листве дерева (как я убедился, несколько раз вставая и снова садясь) открывался зрителю с одной лишь единственной точки, с узкого выступа в этой скале.
К «трактиру епископа» мы ходили вместе с Юпитером, который, конечно, приметил за эти дни, что я веду себя как-то странно, и потому не отставал от меня ни на шаг.
Но назавтра я встал чуть свет, ускользнул от его надзора и ушел один в горы разыскивать дерево.
Разыскал я его с немалым трудом.
Когда я вернулся вечером, Юпитер, как вы уже знаете, хотел отдубасить меня.
О дальнейших событиях я могу не рассказывать. Они вам известны.
– Значит, – сказал я, – первый раз вы ошиблись местом из-за Юпитера; он опустил жука в правую глазницу черепа вместо левой?
– Разумеется!
Разница в «выстреле», иными словами, в положении колышка не превышала двух с половиной дюймов, и если бы сокровище было зарыто под деревом, ошибка была бы пустячной. Но ведь линия через «выстрел» лишь указывала нам направление, по которому надо идти. По мере того как я удалялся от дерева, отклонение все возрастало, и когда я прошел пятьдесят футов, клад остался совсем в стороне.
Не будь я так свято уверен, что сокровище здесь, наши труды пропади бы даром.
– Не пиратский ли флаг внушил Кидду эту странную выдумку с черепом, в пустую глазницу которого он велит опускать пулю? Обрести драгоценный клад через посредство зловещей эмблемы пиратов – в этом чувствуется некий поэтический замысел. – Быть может, вы правы, хотя я лично думаю, что практический смысл играл здесь не меньшую роль, чем поэтическая фантазия. Увидеть с «чертова стула» столь малый предмет можно только в единственном случае – если он будет белым. А что тут сравнится с черепом? Череп ведь не темнеет от бурь и дождей. Напротив, становится все белее… – Ну а ваши высокопарные речи и верчение жука на шнурке?! Что за странное это было чудачество! Я решил, что вы не в себе. И почему вам вдруг вздумалось опускать в глазницу жука вместо пули? – Что же, не скрою! Ваши намеки на то, что я не в себе, рассердили меня, и я решил отплатить вам маленькой мистификацией в моем вкусе. Сперва я вертел жука на шнурке, а потом решил, что спущу его с дерева. Кстати, сама эта мысль воспользоваться жуком вместо пули пришла мне на ум, когда вы сказали, что поражены его тяжестью. – Теперь все ясно. Ответьте еще на последний вопрос.
Откуда взялись эти скелеты в яме?
– Об этом я знаю не больше вашего.
Тут допустима, по-видимому, только одна догадка, но она предполагает дьявольскую жестокость.
Понятно, что Кидд – если именно он владелец сокровища, в чем я совершенно уверен, – не мог обойтись без подручных.
Когда они, выполнив все, что им было приказано, стояли внизу в яме, Кидд рассудил, наверно, что не нуждается в лишних свидетелях.
Два-три удара ломом тут же решили дело. А может, и целый десяток – кто скажет?