Опусти весло в воду и подгони пирогу к берегу. Я сойду на землю и отрежу этой твари путь отступления обратно по косе, будь то минг или выхухоль.
Непоседа повиновался, и Зверобой вскоре высадился на берег. Бесшумно ступая в своих мокасинах, он пробирался по зарослям.
Минуту спустя он уже был на самой середине узкой косы и не спеша приближался к ее оконечности; в такой чаще приходилось соблюдать величайшую осторожность.
Когда Зверобой забрался в самую глубь зарослей, сухие ветви затрещали снова, и этот звук стал повторяться через короткие промежутки, как будто какое-то живое существо медленно шло вдоль по косе.
Услышав треск ветвей, Непоседа отвел пирогу на середину бухты и схватил карабин, ожидая, что будет дальше.
Последовала минута тревожного ожидания, а затем из чащи вышел благородный олень, величественной поступью приблизился к песчаному мысу и стал пить воду.
Непоседа колебался не больше секунды. Затем быстро поднял карабин к плечу, прицелился и выстрелил.
Эффект, произведенный внезапным нарушением торжественной тишины в таком месте, придал всей этой сцене необычайную выразительность.
Выстрел прозвучал, как всегда, коротко и отрывисто. Затем на несколько мгновений наступила тишина, пока звук, летевший по воздуху над водой, не достиг утесов на противоположном берегу. Здесь колебания воздушных волн умножились и прокатились от одной впадины к другой на целые мили вдоль холмов, как бы пробуждая спящие в лесах громы.
Олень только мотнул головой при звуке выстрела и свисте пули – он до сих пор еще никогда не встречался с человеком. Но эхо холмов пробудило в нем недоверчивость. Поджав ноги к телу, он прыгнул вперед, тотчас же погрузился в воду и поплыл к дальнему концу озера.
Непоседа вскрикнул и пустился в погоню; в течение двух или трех минут вода пенилась вокруг преследователя и его жертвы.
Непоседа уже поравнялся с оконечностью косы, когда Зверобой показался на песке и знаком предложил товарищу вернуться.
– Очень неосторожно с твоей стороны было спустить курок, не осмотрев берега и не убедившись, что там не прячется враг, – сказал Зверобой, когда его товарищ медленно и неохотно повиновался. – Этому я научился от делаваров, слушая их наставления и предания, хотя сам еще никогда не бывал на тропе войны.
Да теперь и неподходящее время года, чтобы убивать оленей, и мы не нуждаемся в пище.
Знаю, меня называют Зверобоем, и, быть может, я заслужил эту кличку, так как понимаю звериный нрав и целюсь метко. Но, пока мне не понадобится мясо или шкура, я зря не убью животное.
Я могу убивать, это верно, но я не мясник.
– Как мог я промазать в этого оленя! – воскликнул Непоседа, срывая с себя шапку и запуская пальцы в свои красивые взъерошенные волосы, как будто желая успокоить свои мысли. – С тех пор как мне стукнуло пятнадцать лет, я ни разу не был так неповоротлив.
– Не горюй! Гибель животного не только не принесла бы никакой пользы, но могла бы и повредить нам – эхо пугает меня больше, чем твой промах. Непоседа. Оно звучит как голос природы, упрекая нас за бесцельный и необдуманный поступок.
– Ты много раз услышишь этот голос, если подольше поживешь в здешних местах, парень, – смеясь, возразил Непоседа. – Эхо повторяет почти все, что говорится и делается на Мерцающем Зеркале при такой тихой летней погоде.
Упадет весло, и стук от его падения ты слышишь вновь и вновь, как будто холмы издеваются над твоей неловкостью. Твой смех или свист доносятся со стороны сосен, словно они весело беседуют, так что ты и впрямь можешь подумать, будто они захотели поболтать с тобой.
– Тем больше у нас причин быть осторожными и молчаливыми.
Не думаю, что враги уже отыскали дорогу к этим холмам, – вряд ли они могут от этого что-нибудь выиграть. Но делавары всегда говорили мне, что если мужество-первая добродетель воина, то его вторая добродетель-осторожность.
Твой крик в горах может открыть целому племени тайну нашего пребывания здесь.
– Зато он заставит старого Тома поставить горшок на огонь и даст ему знать, что гость близко.
Иди сюда, парень, садись в пирогу, и постараемся найти ковчег, покуда еще светло.
Зверобой повиновался, и пирога поплыла в юго-западную сторону.
До берега было не больше мили, а она плыла очень быстро, подгоняемая искусными и легкими ударами весел.
Спутники уже проплыли половину пути, когда слабый шум заставил их оглянуться назад: на их глазах олень вынырнул из воды и пошел вброд к суше.
Минуту спустя благородное животное отряхнуло воду со своих боков, поглядело вверх на древесные заросли и, выскочив на берег, исчезло в лесу.
– Это создание уходит с чувством благодарности в сердце, – сказал Зверобой, – природа подсказывает ему, что оно избежало большой опасности.
Тебе тоже следовало бы разделить это чувство, Непоседа, признавшись, что глаз и рука изменили тебе; твой безрассудный выстрел не принес бы нам никакой пользы.
– Глаз и рука мне вовсе не изменили! – с досадой крикнул Марч. – Ты добился кое-какой славы среди делаваров своим проворством и умением метко стрелять в зверей. Но хотелось бы мне поглядеть, как ты будешь стоять за одной из этих сосен, а размалеванный минг – за другой, оба со взведенными курками, подстерегая удобный момент для выстрела.
Только при таких обстоятельствах, Натаниэль, можно испытать глаз и руку, потому что ты испытываешь свои нервы.
Убийство животного я никогда не считал подвигом. Но убийство дикаряподвиг.
Скоро настанет время, когда тебе придется испытать свою руку, потому что дело опять дошло до драки. Вот тогда мы и узнаем, чего стоит на поле сражения охотничья слава.
Я не считаю, что глаз и рука изменили мне. Во всем виноват олень: он остался на месте, а ему следовало идти вперед, и поэтому моя пуля пролетела перед ним.
– Будь по-твоему. Непоседа. Я только утверждаю, что это наше счастье.
Смею сказать, что я не могу выстрелить в ближнего с таким же легким сердцем, как в зверя.
– Кто говорит о ближних или хотя бы просто о людях!
Ведь тебе придется иметь дело с индейцами.
Конечно, у всякого человека могут быть свои суждения, когда речь идет о жизни и смерти другого существа, но такая щепетильность неуместна по отношению к индейцу; весь вопрос в том, он ли сдерет с тебя шкуру или ты с него.
– Я считаю краснокожих такими же людьми, как мы с тобой, Непоседа.
У них свои природные наклонности и своя религия, но в конце концов не в этом дело, и каждого надо судить по его поступкам, а не по цвету его кожи.
– Все это чепуха, которую никто не станет слушать в этих краях, где еще не успели поселиться моравские братья.
Человека делает человеком кожа.
Это бесспорно; А то как бы люди могли судить друг о друге?
Все живое облечено в кожу для того, чтобы, поглядев внимательно, можно было бы сразу понять, с кем имеешь дело: со зверем или с человеком.
По шкуре ты всегда отличишь медведя от кабана и серую белку от черной.
– Правда, Непоседа, – сказал товарищ, оглядываясь и улыбаясь, – и, однако, обе они – белки.
– Этого никто не отрицает.