Люди с вашим достатком и положением никогда не будут нуждаться в хлебе, картофеле или других овощах, которые рождаются на полях. Поэтому, надеюсь, твоей жене никогда не придется брать в руки лопату.
Ты знаешь, я не совсем нищий, и все, чем владею, будь то припасы, шкуры, оружие или материи, – все это дары Уа-та-Уа, если не вернусь за своим добром в конце лета.
Пусть это будет приданым для девушки.
Думаю, нет нужды говорить тебе, что ты обязан любить молодую жену, потому что ты уже любишь ее, а кого человек любит, того он, по всей вероятности, будет и ценить.
Все же не мешает напомнить, что ласковые слова никогда не обижают, а горькие обижают сплошь да рядом.
Я знаю, ты мужчина, Змей, и потому охотнее говоришь у костра совета, чем у домашнего очага, но все мы иногда бываем склонны немножко забыться, а ласковое обхождение и ласковое слово всего лучше помогают нам поддерживать мир в хижине, так же как на охоте.
– Мои уши открыты, – произнес делавар степенно. – Слова моего брата проникли так далеко, что никогда не смогут вывалиться обратно.
Они подобны кольцам, у которых нет ни конца, ни начала.
Говори дальше: песня королька и голос друга никогда не наскучат.
– Я скажу еще кое-что, вождь, но ради старой дружбы ты извинишь меня, если я теперь поговорю о себе самом.
Если дело обернется плохо, то от меня, по всем вероятиям, останется только кучка пепла, поэтому не будет особой нужды в могиле, разве только из пустого тщеславия.
На этот счет я не слишком привередлив, хотя все-таки надо будет осмотреть остатки костра, и если там окажутся кости, то приличнее будет собрать и похоронить их, чтобы волки не глодали их и не выли над ними.
В конце концов, разница тут невелика, но люди придают значение таким вещам…
– Все будет сделано, как говорит мой брат, – важно ответил индеец. – Если душа его полна, пусть он облегчит ее на груди друга.
– Спасибо, Змей, на душе у меня довольно легко. Да, сравнительно легко.
Правда, я не могу отделаться от некоторых мыслей, но это не беда.
Есть, впрочем, одна вещь, вождь, которая кажется мне неразумной и неестественной, хотя миссионеры говорят, что это правда, а моя религия и цвет кожи обязывают меня верить им.
Они говорят, что индеец может мучить и истязать тело врага в полное свое удовольствие, сдирать с него скальп, и резать его, и рвать на куски, и жечь, пока ничего не останется, кроме пепла, который будет развеян на все четыре стороны; и, однако, когда зазвучит труба, человек воскреснет снова во плоти и станет таким же, по крайней мере по внешности, если не по своим чувствам, каким он был прежде.
– Миссионеры – хорошие люди, они желают гам добра, – ответил делавар вежливо, – но они плохие знахари.
Они верят всему, что говорят, Зверобой, но это еще не значит, что воины и ораторы должны открывать свои уши.
Когда Чингачгук увидит отца Таменунда, стоящего перед ним со скальпом на голове и в боевой раскраске, тогда он поверит словам миссионера.
– Увидеть – значит поверить, это несомненно. Горе мне! Кое-кто из нас может увидеть все это гораздо скорее, чем мы ожидаем.
Я понимаю, почему ты говоришь об отце Таменунда, Змей, и это очень тонкая мысль.
Таменунд-старик, ему исполнилось восемьдесят лет, никак не меньше, а его отца подвергли пыткам, скальпировали и сожгли, когда нынешний пророк был еще юнцом.
Да, если бы это можно было увидеть своими глазами, тогда действительно было бы нетрудно поверить всему, что говорят нам миссионеры.
Однако я не решаюсь спорить против этого мнения, ибо ты должен знать, Змей, что христианство учит нас верить, не видя, а человек всегда должен придерживаться своей религии и ее учения, каковы бы они ни были.
– Это довольно странно со стороны такого умного народа, как белые, – сказал делавар выразительно. – Краснокожий глядит на все очень внимательно, чтобы сперва увидеть, а потом понять.
– Да, это звучит убедительно и льстит человеческой гордости, но это не так глубоко, как кажется на первый взгляд.
Однако из всего христианского учения, Змей, всего больше смущает и огорчает меня то, что бледнолицые должны отправиться на одно небо, а краснокожие – на другое.
Таким образом, те, кто жили вместе и любили друг друга, должны будут разлучиться после смерти.
– Неужели миссионеры действительно учат этому своих белых братьев? – спросил индеец с величайшей серьезностью. – Делавары думают, что добрые люди и храбрые воины все вместе будут охотиться в чудесных лесах, к какому бы племени они ни принадлежали, тогда как дурные индейцы и трусы должны будут пресмыкаться с собаками и волками, чтобы добывать дичину для своих очагов.
– Удивительно, право, как люди по-разному представляют себе блаженство и муку после смерти! – воскликнул охотник, отдаваясь течению своих мыслей. – Одни верят в неугасимое пламя, а другие думают, что грешникам придется искать себе пишу с волками и собаками.
Но я не могу больше говорить обо всем этом: Хетти уже сидит в пироге и мой отпуск кончается.
Горе мне! Ладно, делавар, вот моя рука. Ты знаешь, что это рука друга, и пожмешь ее как друг, хотя она и не сделала тебе даже половины того добра, которого я тебе желаю.
Индеец взял протянутую руку в горячо ответил на пожатие.
Затем, вернувшись к своей обычной невозмутимости, которую многие принимали за врожденное равнодушие, он снова овладел собой, – чтобы расстаться с другом с подобающим достоинством.
Зверобой, впрочем, держал себя более естественно и не побоялся бы дать полную волю своим чувствам, если бы не его недавний разговор с Джудит.
Он был слишком скромен, чтобы догадаться об истинных чувствах красивой девушки, но в то же время слишком наблюдателен, чтобы не заметить, какая борьба совершалось в ее груди.
Ему было ясно, что с ней творится что-то необычайное, и с деликатностью, которая сделала бы честь человеку более утонченному, он решил избегать всего, что могло бы повлечь за собой разоблачение этой тайны, о чем впоследствии могла пожалеть сама девушка.
Итак, он решил тут же пуститься в путь.
– Спаси тебя бог.
Змей, спаси тебя бог! – крикнул охотник, когда пирога отчалила от края платформы.
Чингачгук помахал рукой.
Потом, закутавшись с головой в легкое одеяло, которое он носил обычно на плечах, словно римлянин тогу, он медленно удалился внутрь ковчега, желая предаться наедине своей скорби и одиноким думам.
Зверобой не вымолвил больше ни слова, пока пирога не достигла половины пути между "замком" и берегом.
Тут он внезапно перестал грести, потому что в ушах его прозвучал кроткий, музыкальный голос Хетти.
– Почему вы возвращаетесь к гуронам, Зверобой? – спросила девушка. – Говорят, я слабоумная, и таких они никогда не трогают, но вы так же умны, как Гарри Непоседа; Джудит уверена даже, что вы гораздо умнее, хотя я не понимаю, как это возможно.
– Ах, Хетти, прежде чем сойти на берег, я должен поговорить с вами – главным образом о том, что касается вашего собственного блага.
Перестаньте грести или лучше, чтобы минги не подумали, будто мы замышляем какую-нибудь хитрость, гребите полегоньку; пусть пирога только чуть двигается.
Вот так!.. Ага, я теперь вижу, что вы тоже умеете притворяться и могли бы участвовать в каких-нибудь военных хитростях, если бы хитрости были законны в эту минуту.