Развяжите его, разрежьте его путы, поставьте его лицом к лицу с этой каркающей птицей, тогда мы увидим, кто из них устал от жизни.
Уа-та-Уа рванулась вперед, чтобы освободить Зверобоя, но один пожилой воин остановил ее, повинуясь знаку Расщепленного Дуба.
Вождь с подозрением следил за всеми движениями девушки, потому что, даже когда она говорила как нельзя более развязно, в ней чувствовалась какая-то неуверенность. Она чего-то ждала, и это не могло ускользнуть от внимательного наблюдателя.
Она хорошо играла свою роль, но два или три старика сразу поняли, что она только играет.
Итак, ее предложение развязать Зверобоя было отвергнуто, и опечаленную Уа-та-Уа оттащили от дерева в ту самую минуту, когда она уже начинала надеяться на успех.
В это время ирокезы, сбившиеся было в беспорядочную толпу, снопа расположились в порядке по кругу.
Расщепленный Дуб объявил, что старики намерены возобновить пытку: отсрочка продолжалась слишком долго и не привела ни к каким результатам. – Погоди, гурон! Погодите, вожди! – воскликнула Джудит, сама не понимая, что она говорит, и желая любым способом выиграть время. – Ради бога, еще только минуту!
Слова эти были прерваны другим, еще более необычайным происшествием.
Какой-то молодой индеец одним прыжком прорвался сквозь ряды гуронов и выскочил па середину круга с величайшей уверенностью и отвагой, которая граничила почти с безумием.
Пять или шесть часовых в различных отдаленных пунктах все еще наблюдали за озером, и Расщепленный Дуб в первую минуту подумал, что один из них прибежал с каким-то важным донесением.
Движения незнакомца были так быстры, его боевой наряд, сводившийся, как у античной статуи, к простой повязке вокруг бедер, имел так мало внешних отличий, что сразу невозможно было понять, кто он: враг или друг.
В три прыжка этот воин очутился рядом со Зверобоем и в мгновение ока перерезал стягивающие того веревки.
Только после этого незнакомец повернулся, и изумленные гуроны увидели благородное лицо, стройное тело и орлиный взор юного воина в раскраске делаваров.
В каждой руке он держал по карабину; приклады ружей покоились на земле, а с одного из них свисали патронная сумка и пороховница Зверобоя.
Это был знаменитый карабин "оленебой". Смело и вызывающе глядя на толпу вокруг него, индеец вручил его законному владельцу.
Присутствие двух вооруженных людей в их среде ошеломило гуронов.
Их собственные ружья, незаряженные, валялись под деревьями, и они могли сейчас защищаться только ножами и томагавками.
Однако они достаточно хорошо владели собой, чтобы не обнаружить страха.
Казалось мало вероятным, чтобы с такими небольшими силами можно было отважиться напасть на такой сильный отряд. Гуроны ожидали, что за этой смелой выходкой последует какое-нибудь необычайное предложение.
Незнакомец не обманул их ожиданий: он приготовился говорить.
– Гуроны, – сказал он, – земля очень обширна, Великие Озера тоже обширны; за ними достаточно простора для ирокезов; на этой стороне достаточно простора для делаваров.
Я Чингачгук, сын Ункаса, родич Таменунда.
Это моя невеста; этот бледнолицый – мой друг.
На мое сердце легла тяжесть, когда я потерял его. Я последовал за ним в ваш лагерь поглядеть, чтобы с ним не случилось ничего худого.
Все делаварские девушки поджидают Уа. Они дивятся, почему ее нет так долго.
Позвольте распроститься с вами и идти нашей дорогой.
– Гуроны, это ваш смертельный враг, Великий Змей, которого вы ненавидите! – крикнул Терновый Шип. – Если он вырвется отсюда, кровью будет отмечен каждый след ваших мокасин отсюда до самой Канады.
Я гурон и душой и телом.
С этими словами изменник метнул свой нож в обнаженную грудь делавара.
Быстрым движением руки Уа-та-Уа, стоявшая рядом, отклонила удар, и опасное оружие вонзилось острием в ствол сосны.
В следующий миг такое же оружие блеснуло в руке Змея и погрузилось в сердце предателя.
Не прошло и минуты с тех пор, как Чингачгук ворвался в круг, и вот уже Терновый Шип, сраженный наповал, рухнул, как бревно.
События следовали с такой невероятной быстротой, что гуроны еще не успели прийти в себя. Но гибель Тернового Шипа заставила их опомниться.
Раздался боевой клич, и вся толпа пришла в движение.
В этот миг из леса донеслись необыкновенные звуки; все гуроны – и мужчины и женщины – остановились, насторожив уши, с лицами полными ожидания.
Звуки были мерные и тяжелые, как будто по земле молотили цепями.
Что-то показалось между деревьями, и вскоре на опушке леса появился военный отряд, маршировавший ровным шагом.
Солдаты шли в атаку, пурпур королевских мундиров алел среди ярко-зеленой листвы.
Трудно описать сцену, которая последовала за этим.
Гуроны смешались в беспорядке. Паника и отчаяние овладели ими; лихорадочно пытались они как-нибудь спастись.
Из глоток гуронов вырвался яростный вопль; ему ответило веселое "ура".
Ни один мушкет, ни одна винтовка еще не выстрелили, хотя твердый и мерный топот продолжался, и было видно, как перед шеренгой, насчитывавшей не меньше шестидесяти человек, сверкают штыки.
Гуроны очутились в очень невыгодном положении: с трех сторон их окружала вода, а с четвертой путь к отступлению был отрезан грозным, хорошо обученным врагом.
Воины бросились к своему оружию, и затем все находившиеся на мысу мужчины, женщины, дети – начали искать прикрытия.
Среди всеобщей отчаянной сумятицы только Зверобой сохранил хладнокровие и присутствие духа.
Прежде всего он поспешил спрятать Джудит и Уа-та-Уа за древесными стволами и стал отыскивать Хетти, но ее увлекла за собой толпа гуронских женщин.
Потом охотник бросился к флангу отступающих гуронов, бежавших к южной оконечности мыса в надежде спастись по воде.
Зверобой улучил минуту, когда два его недавних мучителя оказались на одной линии, и его карабин первый нарушил тишину этой ужасной сцепи.
Пуля пронзила обоих.
Это вызвало беглый огонь со стороны гуронов: в общем шуме раздался боевой клич Змея.