– Вот моя библия, Джудит! – сказала Хетти торжественно. – Правда, я больше не могу читать: что-то делается с моими глазами: ты кажешься мне такой тусклой, Далекой, и Непоседа тоже, когда я гляжу на него; право, никогда бы не говорила, что Гарри Марч может казаться таким тусклым.
Отчего это, Джудит, я так плохо вижу сегодня?
Мать всегда говорила, что у меня самые хорошие глаза во всей нашей семье.
Да, это правда… Ум у меня слабый, люди называли меня полупомешанной, но глаза очень хорошие… Джудит опять зарыдала; на этот раз никакое себялюбивое чувство, никакая мысль о прошлом не примешивалась к ее скорби.
Это была чистая, сердечная печаль, вызванная любовью к сестре.
Она с радостью пожертвовала бы собственной жизнью, лишь бы спасти Хетти.
Однако это не было в человеческой власти, и ей оставалось только горевать.
В это время Уэрли вернулся в каюту, повинуясь побуждению, которому не мог противиться, хотя и чувствовал, что он с великой охотой навсегда бы покинул Американский континент.
Вместо того чтобы остановиться у двери, он так близко подошел к ложу страдалицы, что очутился прямо у нее перед глазами.
Хетти еще не потеряла способность различать крупные предметы, и ее взор устремился на него.
– Не вы ли тот офицер, который прибыл сюда с Непоседой? – спросила она. – Если так, то мы все должны поблагодарить вас, потому что, хотя я и ранена, все остальные спаслись.
Значит, Гарри Марч рассказал вам, где нас найти и как сильно мы нуждаемся в вашей помощи?
– Весть о появлении индейцев принес нам курьер союзного племени, – ответил капитан, радуясь случаю облегчить свои чувства подобием дружеской беседы. – И меня немедленно послали отрезать им путь.
Разумеется, вышло очень удачно, что мы встретили Гарри Непоседу, как вы называете его, он служил нам проводником; к счастью также, мы скоро услышали выстрелы – как теперь я узнал, это просто стреляли в цель, – они не только заставили нас ускорить наш марш, но и привели нас именно туда, куда следовало.
Делавар увидел нас на берегу, если не ошибаюсь, в подзорную трубу. Он и Уа-та-Уа, как зовут его скво, оказали нам большую услугу.
Право, это было весьма счастливое совпадение обстоятельств, Джудит.
– Не говорите мне больше о счастье, сэр! – хриплым голосом ответила девушка, снова закрывая лицо руками. – Для меня весь мир полон скорби.
Я хотела бы никогда больше не слышать о ружьях, солдатах и вообще о людях. – Разве вы знакомы с моей сестрой? – спросила Хетти, прежде чем смущенный офицер успел собраться с мыслями для ответа. – Откуда вы знаете, что ее зовут Джудит?
Вы правы, потому что у нее действительно такое имя. А я Хетти, и мы обе дочери Томаса Хаттера.
– Ради всего святого, милая сестрица, ради меня, любимая Хетти, – воскликнула Джудит умоляюще, – не говори больше об этом!
Хетти, как видно, была удивлена, но, привыкнув повиноваться, прекратила неуместный и мучительный допрос капитана Уэрли.
Ум ее обратился к будущему, в значительной мере потеряв из виду сцены прошлого.
– Мы недолго пробудем в разлуке, Джудит, – сказала она. – Когда ты умрешь, тебя тоже принесут и похоронят в озере рядом с матерью.
– Жаль, Хетти, что я уже давно не лежу там!
– Нет, Джудит, это невозможно: только мертвый имеет право быть похороненным.
Грешно было бы похоронить тебя или тебе самой похоронить себя, пока ты еще жива.
Когда-то я хотела похоронить себя, но бог удержал меня от этого греха.
– Ты… ты, Хетти Хаттер, думала о таком деле? – воскликнула Джудит, глядя на сестру в неописуемом изумлении, ибо она хорошо знала, что уста Хетти не произносили ни единого слова, которое бы не было безусловной правдой.
– Да, Джудит, – ответила умирающая девушка с покорным видом провинившегося ребенка. – Но я надеюсь, что бог простит мне это прегрешение. Это случилось вскоре после смерти матери; я чувствовала, что потеряла своего лучшего друга на земле, и, быть может, даже единственного друга.
Правда, Джудит, вы с отцом были очень ласковы со мной, но ведь я слабоумная. Я знала, что буду вам только в тягость; да и вы так часто стыдились такой сестры и дочери. А очень тяжело жить на свете, когда все смотрят на тебя свысока.
Вот я и подумала, что, если мне удастся похоронить себя рядом с матерью, я буду чувствовать себя гораздо счастливее в озере, чем в хижине.
– Прости меня, прости меня, дорогая Хетти! На коленях умоляю тебя о прощении, милая сестрица, если какое-нибудь мое слово или поступок внушили тебе эту безумную, жестокую мысль!
– Встань, Джудит. На коленях ты должна стоять перед богом, а не передо мной.
Совершенно также я чувствовала себя, когда умирала моя мать.
Я вспоминала все, чем огорчала ее, и готова была целовать ее ноги, умоляя о прощении.
Вероятно, так чувствуешь всегда рядом с умирающими; хотя теперь, думая об этом, я не помню, чтобы у меня было такое чувство, когда умирал отец.
Джудит встала, закрыла лицо передником и заплакала.
Затем последовала долгая, тянувшаяся более двух часов пауза, в продолжение которой капитан Уэрли несколько раз входил в каюту. Как видно, ему было не по себе, когда он отсутствовал, но оставаться здесь долго он тоже был не в силах.
Он отдал несколько приказаний, и солдаты засуетились, особенно когда лейтенант Спрэг, закончив свою неприятную обязанность хоронить мертвецов, прислал с берега вестового спросить, что ему делать дальше со своим отрядом.
Во время этого перерыва Хетти ненадолго заснула, а Зверобой и Чингачгук покинули ковчег, желая поговорить наедине.
Но не прошло и получаса, как хирург вышел на платформу и с взволнованным видом, которого прежде никогда не замечали у него товарищи, объявил, что больная быстро приближается к своему концу.
Все снова собрались в каюте. Любопытство, а быть может, и более высокие чувства привлекли сюда людей, которые так недавно были действующими лицами, казалось бы, гораздо более тяжелых и важных событий.
Джудит совершенно обессилела от горя, и одна Уа-та-Уа окружала нежной женской заботливостью ложе больной.
В самой Хетти не произошло никакой заметной перемены, если не считать общей слабости, которая указывает на скорое приближение смерти.
Небольшая доля рассудка, доставшаяся ей в удел, оставалась ясной, как всегда, и в некоторых отношениях ум ее стал даже гораздо деятельнее, чем обычно.
– Не горюй обо мне так сильно, Джудит, – сказала кроткая страдалица.
– Я скоро увижу мать; и мне кажется, что я уже вижу ее; лицо у нее такое же ласковое и улыбающееся, как всегда.
Быть может, когда я умру, бог вернет мне рассудок, и я стану более достойной подругой для матери, чем прежде.
Но почему так темно?
Неужели ночь уже наступила?