– Если я уйду, то с тяжелым сердцем, и это из-за вас, Джудит: я бы предпочел взять вас с собой.
– Об этом не стоит больше говорить, Марч. Лишь только стемнеет, я отвезу вас на берег в одной из наших пирог. Оттуда вы можете пробраться к ближайшему форту.
Когда придете на место и вышлете сюда отряд…
Джудит запнулась при этих словах, так как ей не хотелось сделать себя мишенью для пересудов и подозрений со стороны человека, который не слишком благосклонно смотрел на ее знакомство с гарнизонными офицерами.
Непоседа, однако, понял ее намек и ответил совершенно просто, не пускаясь в рассуждения, которых опасалась девушка.
– Я понимаю, что вы хотите сказать и почему не договариваете до конца.
Если я благополучно доберусь до форта, отряд будет выслан для поимки этих бродяг, и я приду вместе с ним, потому что мне хочется увидеть вас и Хетти в полной безопасности, прежде чем мы расстанемся навеки.
– Ах, Гарри Марч, если бы вы всегда так говорили, я могла бы питать к вам совсем другие чувства!
– Неужели теперь слишком поздно, Джудит?
Я грубый житель лесов, но все мы меняемся, когда с нами начинают обходиться иначе, чем мы привыкли.
– Слишком поздно, Марч!
Я никогда не буду питать к вам или к другому мужчине – за одним-единственным исключением – тех чувств, которые вы бы желали найти во мне.
Ну вот, я сказала достаточно, не задавайте мне больше никаких вопросов.
Лишь только стемнеет, я или делавар свезем вас на берег; вы проберетесь оттуда на берега Мохока, к ближайшему форту, и вышлете нам подмогу.
А теперь, Непоседа… Ведь мы друзья, и я могу довериться вам, не правда ли?
– Разумеется, Джудит, хотя наша дружба стала бы гораздо горячее, если бы вы согласились смотреть на меня так, как я смотрю на вас.
Джудит колебалась. Казалось, в ней происходила какая-то сильная внутренняя борьба.
Затем, как бы решив отбросить в сторону всякую слабость и во что бы то ни стало добиться своей цели, она заговорила более откровенно.
– Вы там найдете капитана, по имени Уэрли, – сказала она, бледнея и дрожа всем телом. – Я думаю, что он пожелает вести отряд, но я бы предпочла, чтобы это сделал кто-нибудь другой.
Если капитана Уэрли можно удержать от этого похода, то я буду очень счастлива.
– Это гораздо легче сказать, чем сделать, Джудит, потому что офицеры не всегда могут поступать, как им заблагорассудится.
Майор отдает приказ, а капитаны, лейтенанты и прапорщики должны повиноваться.
Я знаю офицера, о котором вы говорите, – это краснощекий, веселый, разбитной джентльмен, который хлещет столько мадеры, что может осушить весь Мохок, и занятный рассказчик.
Все тамошние девушки влюблены в него и говорят, что он влюблен во всех девушек.
Нисколько не удивляюсь, что этот волокита не нравится вам, Джудит.
Джудит ничего не ответила, хотя вздрогнула всем телом. Ее бледные щеки сперва стали алыми, а потом снова побелели, как у мертвой.
"Увы, моя бедная мать! – сказала она мысленно. – Мы сидим над твоей могилой, но ты и не знаешь, до какой степени позабыты твои уроки и обманута твоя любовь…"
Почувствовав у себя в сердце этот укус никогда не умирающего червя, она встала со своего места и знаков дала понять Непоседе, что ей больше нечего сказать.
Глава 22
…Та минута В беде, когда обиженный перестает О жизни размышлять, вмиг делает его Властителем обидчика…
Все это время Хетти сидела на носу баржи, печально глядя на воду, покоившую в себе тела матери и того человека, которого она так долго считала своим отцом.
Уа-та-Уа, ласковая и спокойная, стояла рядом, но не пыталась ее утешить.
По индейскому обычаю, она была сдержанна в этом отношении, а обычай ее пола побуждал девушку терпеливо ожидать того момента, когда можно будет выразить свое сочувствие поступками, а не словами.
Чингачгук держался несколько поодаль: он вел себя как воин, но чувствовал как человек.
Джудит подошла к сестре с видом торжественного достоинства, обычно мало свойственным ей; и хотя следы пережитого волнения еще были видны на ее красивом лице, она заговорила твердо и без колебаний.
В этот миг Уа-та-Уа и делавар направились на корму к Непоседе.
– Сестра, – сказала Джудит ласково, – мне надо о многом поговорить с тобой; мы сядем в пирогу и отплывем немного от ковчега; секреты двух сирот не предназначены для посторонних ушей.
– Конечно, Джудит, но родители могут слушать эти секреты.
Прикажи Непоседе поднять якорь и отвести отсюда ковчег, а мы останемся здесь, возле могил отца и матери, и обо всем поговорим друг с другом.
– Отца… – повторила Джудит медленно, причем впервые со времени разговора с Марчем румянец окрасил ее щеки. – Он не был нашим отцом, Хетти!
Мы это слышали из его собственных уст в его предсмертные минуты.
– Неужели ты радуешься, Джудит, что у тебя нет отца?
Он заботился о нас, кормил, одевал и любил нас; родной отец не мог сделать больше.
Я не понимаю, почему он не был нашим отцом.
– Не думай больше об этом, милое дитя. Сделаем так как ты сказала.
Мы останемся здесь, а ковчег пусть отплывет немного в сторону.
Приготовь пирогу, а я сообщу Непоседе и индейцам о нашем желании.
Все это было быстро сделано; подгоняемый мерными ударами весел, ковчег отплыл на сотню ярдов, оставив девушек как бы парящими в воздухе над тем местом, где покоились мертвецы: так подвижно было легкое судно и так прозрачна стихия, поддерживавшая его.
– Смерть Томаса Хаттера, – начала Джудит после короткой паузы, которая должна была подготовить сестру к ее словам, – изменила все наши планы на будущее, Хетти.
Если он и не был нашим отцом, то мы все-таки сестры и потому должны жить вместе.